– Я наперед знаю, – сказала Ивга, – что он брал на то, чтобы было нам после свадьбы завестись хозяйством. Так тут нет никакой вины: я батькова, он батьков, деньги батьковы. Тут просто можно рассудить, что он не виноват, не за что в Сибирь ссылать. Призовите его, допросите, и он скажет вам, что для того брал; вот вы его и отпустите.
Наделала ты, Ивга, дела с твоею правдой! Чуть было все труды твои не пропали, потому что один из судящих сказал, а за ним и все пристали да и говорят:
– На что бы ни брал, а все брал; и, хотя бы у родного отца брал, но без ведома и отбивши сундук, так все вор.
Губернатор подумал немного, потер себе лоб и, вздохнувши, сказал:
– Так, ваша правда; однако пошлите за ним. Приведут, тогда допросите. И за одно слово можно будет уцепиться и его хоть от Сибири избавить. Напишите же, чтобы его скорее сюда присылали. А ты, девушка, ступай на квартиру и наведайся сюда через неделю, – и тут же приказал одному пайку написать – куда? Ивга не поняла, чтобы ее не трогали и не обидел бы ее кто.
– Я, – говорит, – один ее знаю. А ты, девка, когда тебе случится нужда или обижают кого, приходи смело ко мне и проси, чего тебе надо.
Сказавши все, пошел по своим делам.
Как же обрадовалась Ивга! И плачет, и смеется, и бросается к ногам губернатора, руки ловит целовать ему и судящим… Не дошла, а долетела к хозяйке, и тут расцеловала, хваляся, что Левка ее приведут сюда, допросят и, может, не пошлют в Сибирь. Целый день не помнила себя от радости.
На другой день, как уже – слава богу! – незачем по городу бродить, принялася за дело: так у нее словно горит в руках! Песни не умолкают, в рассказах, скороговорках, приговорках не остановится, так что хозяйка хохочет от ее балагурства. А работа за работою так и поспевает; не успеют одного сшить, как новое приносят. А деньги от всех мест так и сыплются к ним! Каждую неделю не забывает Ивга сбегать в «Угомонную палату», справиться о Левке: так все нет его. Не близкое же расстояние, полтораста верст пешком довести его.
Как-то, в один день, понесла Ивга отдавать работу и, идя улицею, видит… какая-то проява! (происшествие). Множество собравшегося народа, извозчичьих дрожек несколько, и музыка играет, так что ну! Она подумала, что это свадьба, и подошла посмотреть, как в городе празднуют свадьбы. Но видит, это не свадьба. На передних дрожках троистая музыка (скрипка, бас и цимбалы) и еще бубны; на других дрожках сидят двое очень хороших степенных людей и держат штоф; на третьих же сидит человек в народном жупане и шапка на нем казацкая; красным шалевым платком широко подпоясан, другой намотан толсто на шее, а третий в руках и которым он поминутно утирается, несмотря, что длинные концы его пачкаются в дегте и пыли. Человек этот мертвецки пьян и поминутно приказывает, чтобы едущие на средних дрожках потчивали горелкою и старого, и малого, и кто около идет, и кто навстречу идет, и всякого до последнего; кто же не хочет пить, того ругает на всю улицу и музыкантам то и дело покрикивает, чтоб крепче играли. Ребятишек же, что за ним, как куча саранчи, бегут, заставляет танцевать и горстями кидает им прянички и разные орешки, которые у него в шелковом платке на красной ленте привешены на шее.
Ивга смотрит на эту комедию и все ближе пробирается, чтоб лучше насмотреться, потому что у них в селе таких чудес не увидишь; на то и город, чтобы в нем дуракам умничать. Вот тот человек, повеселивши детей, закомандовал:
– Музыка! Марш вперед!
Музыка поехала – и все, и народ за ними. Едут подле хорошей хаты, окно такое нарядное, веселенькое. Тут этот чудак и кричит:
– Стой! Кто хозяин этого окна? Что возьмешь, если я его разобью?
– Да я и целкового не хочу, цур тебе, ступай далее, – сказал хозяин.
– Брешешь! – И с этим словом хряп по окну. Оно разлетелось вдребезги. Хозяин поднял крик, а чудак вынул красную бумажку[276] и сунул к нему в руки, говоря:
– Знай, что вольный человек гуляет!
Что он еще творил, так и вздумать того не можно! Идет сбитенщик. Чудак встал, да к нему и за баклагу; сбитенщик, знавши, в чем дело, отдает охотно. Вот он, взявши баклагу, сбитень вылил, музыке велел играть, а сам по сбитню пустился «гопака выбивать». Расплескал все, перебрызгал всех, дал сбитенщику[277] пять целковых и пошел далее проказничать.
Ивга, идучи с народом, расспрашивала людей, что это значит? «Это наемщик, – сказали ей, – нанялся в рекруты, так сегодня гуляет и что задумал, все делает и за все платит, потому что взял за себя много денег. Завтра же ему забреют лоб, так он сегодня поспешает нагуляться, чтоб было чем вспомнить прежнее житье».
Наемщик остановился и приказал поить людей горелкою. Напоили и ребятишек. Тут он свел их биться на кулачки и утешается, глядя на все это… Ивга же все ближе к нему, все ближе, все всматривается, все всматривается… И вдруг вскрикнула:
– Тимоха!.. Это мой брат!.. Что ты делаешь это?
– Га?.. Кто там такой?.. Да это Ивга, сестра моя!.. Где ты у аспида взялась?.. Какого черта ты тут делаешь?
– Что ты с собою делаешь?.. Помнишь ли ты?
