Мотря. А ему того и надо. А после доведете до того, что он все по своей воле будет делать, а вы станете на все из рук смотреть. Послушали бы вы, что другие барыни делают со своими мужьями! Недалеко сказать, и наша казначейша, что в Москве, или где там взял себе, так, говорят, что хочет, то муж, говорят, и делает для нее; а чуть что, говорят, не уважит, так, говорят, упала на пол и начнет ее, говорят, корчить…
Фенна Ст. Сила крестная с нами, чтоб я наслала на себя корчи! Хоть он тут себе что хочешь, так и не поддам себя греху.
Мотря. Да это она притворно делает. Ну, а вы, барыня, когда боитесь того, так плачьте и жалуйтесь на какую болезнь.
Фенна Ст. Я и сама давно уже знаю, что чуть я в слезы, так он тотчас не тот станет и поддастся. А тут и мне его жаль станет, и я отступаюсь от своего. Болезнь же наслать на себя не смею, боюсь греха!
Мотря. И, барыня, что в том за грех? Вы для своей пользы это делаете. А через такое притворство устроите барышнино счастье. А говорят, какие подарки приготовил вам! Всю дворню хочет дарить; а ключнице, это быто мне, говорит, ситцу на платье подарит. Бог с ним! Я о себе не думаю, лишь бы моим господам было хорошо.
В подобных сему рассуждениях и советах Мотря истощалась до того, что наконец барыня ее, вместо ответов, издавала только: «м-м-м». Тут Мотря, знав, что пора оставить засыпающую, не докончив фразы, умолкла и пошла себе спать.
Уже и Мотря уснула, а она засыпала последняя во дворе, но барышни в своей комнате еще и не думали уснуть. До ужина Эвжени объяснила причину приезда родителей и прямо сказала, что Тимофей Кондратьевич понаслышке смертельно влюбился в Пазиньку и приехал сватать ее. Все сообщив ей это, она советовала Пазиньке рассмотреть его хорошенько за ужином, а потом сказать свои мысли. Улегшись в постели и выслав служанок, они начали между собою разговор.
Эвжени. Ну, моя милая машер, рассмотрела ли ты своего жениха?
Пазинька. Я на него и не смотрела.
Эвжени. Пуркуа же?
Пазинька. Говорите со мною по-русски, а то я вас и не пойму.
Эвжени. Ах, моя машер! Я же не могу и так привыкла говорить все по-французски, что мало чего и понимаю на вашем языке. Пуркуа твоя «машермер» взяла тебя от нас? Ты бы так же была образованна, как и я. Пуркуа, то есть для чего ты не смотрела на него?
Пазинька. Так.
Эвжени. Не нравится, видно?
Пазинька. Я и не примечала его.
Эвжени. И хорошо делала. Ведь он штатский, а в них что за толк? Военный совсем другое дело. Я насмотрелась на своих соседей, это умора! Как же приехала в Ромны, увидела этих купидончиков, с усиками, с эполетами… Да говорят как? Засыплют славами. Да какие влюбчивые! Не успел взглянуть на тебя, тотчас и влюблен страстно, пламенно! Слышишь от него, как он страдает, ну, как не сжалиться над ним? Скажешь ему что-нибудь в отраду. Там, глядишь, другой и еще сильнее страдает – и того утешишь. Да пока кончится собрание, так залюбишься и налюбишься вволю.
В таком тоне продолжался рассказ Эвжени гораздо за полночь. Пазинька слушала, но мало интересовалась всеми сообщаемыми новыми для нее сведениями. Она сличала и находила, что ее Иван Семенович не так ее любит, и она любит его совсем не так, как Эвжени своих кадрильных кавалеров. Чуть-чуть не призналась было ей в своих отношениях к Ивану Семеновичу, но удержалась пока до случая. Приезд жениха очень беспокоил ее, и она только надеялась на советы подруги. «Если начнут меня принуждать, – думала она, не слушая вовсе рассказов Эвжени, – тогда откроюсь ей и буду просить ее совета… Но уехать тихонько… бежать… ах, страмно!» И чтобы скрыться от этой мысли, испугавшей ее, она завернулась поспешно в одеяло и запрятала головку свою далеко в подушки.
Эвжени говорила долго, рассказывала все свои приключения в мазурках, котильоне[295], предсказывала, как она будет счастлива, вышедши замуж за того кавалера, кто он, она не знает, но он ей очень нравится… Но не слыша ответа подруги своей, замолчала и сама вскоре уснула.
Тимофей Кондратьевич уснул, как счастливый любовник и почти обнадеженный жених, прежде всех. Начал было рассчитывать: ну что, если завтра придется ему венчаться с Пазинькою? Но тут невольно вспомнил о своем вояже в Воронеж, начал пересчитывать станции и расстояние одной от другой, да, не доехав мысленно и до Харькова, предался покойному сну.
На другой день, утром… Ах, этот день был важный и замечательный для Кирилла Петровича Шпака, и едва ли не важнее дня, когда он в холерическом припадке перебил тринадцать гусей Никифора Омельяновича Тпрунькевича. День важный для Кирилла Петровича настал, а он еще покоится в глубоком сне. Правда, он ничего не предчувствует и потому спит спокойно. И не только он, как хозяин, спит, но и все в доме спят, даже сама Мотря спит, потому что еще очень-очень рано.
Так, рано. Но Иван Семенович, несмотря, что еще очень рано, уже и вскочил, и потребовал к себе Шельменко выслушать от него донесение, что происходит в доме Шпаков и что за гости к ним приехали.
