Малороссийская проза полностью

Агр. Сем. Ах, нет, не то. (Сама с собою.) Я с нею терпение теряю. (Дочери.) У нас в Петербурге один Невский проспект стоит лучшего романа в четырех частях. Ты много лишилась, не быв в Петербурге. Здесь подобного ты никогда не увидишь.

Эвжени. Пуркуа же не взяли вы меня с собою?

Агр. Сем. Но ты оканчивала воспитание у мадам Торшон.

Осип. Пр. Чем подвергать нашу индивидуальность расстройке желудков цыплятами и грибами вашими, сударыня Фенна Степановна, так не лучше ли похвастать вам перед моею женою вашим объективным птичьим двором и показать, где кормятся эти жирные гуси, которыми за обедом вы нас закормили, а там и прочее все по хозяйству вашему.

Агр. Сем. А и в самом деле. У нас в Петербурге таких диковин не увидишь.

Фенна Ст. Извольте, пойдем. Я поведу вас сначала туда, где у меня доят коров, а после туда, где запирают телят, пахтают масло. Потом осмотрим кур, гусей, уток, наседок, цыплят.

Осип Пр. Идите, идите. А мы с почтеннейшим Кириллом Петровичем осмотрим техническое его заведение испанских овец и, кстати, рассмотрим ход испанской войны. (Расходятся в разные стороны.)

Эвжени. Ах, ма эмабль! Они ушли экспре, чтобы дать твоему жениху случай изъясниться.

Пазинька. Напрасно они беспокоились.

Эвжени. По крайней мере позабавимся над ним, и он позабавит нас своею любовью. Сё сера жоли. (Тимофею Кондратьевичу, стоящему в отдалении и вздыхающему). О чем вы вздыхаете, Тимофей Кондратьевич, или о ком?

Лопуцк. Ни о ком и ни о чем, а мне жарко так, что пот с меня в три ручья валит.

Эвжени. Что же вы это такое тяжелое работали?

Лопуцк. Я еще не работал, а приготовляюсь.

Эвжени. К чему же это?

Лопуцк. Открыться в любви.

Эвжени. Кому? Уж не мне ли?

Лопуцк. Помилуйте! Я же с вами приехал. А вот им.

Эвжени. Так открывайтесь же скорее. Я послушаю и поучуся, как нам открываются в любви мужчины.

Лопуцк. Это делается просто, сверхъестественно.

Эвжени. Желала бы я послушать сверхъестественного вашего объявления.

Лопуцк. Извольте-с. (Вынимает из кармана бумажку и кашляет.)

Пазинька. Позвольте же узнать, кому вы станете открываться в любви?

Лопуцк. Натурально, вам.

Пазинька. Отчего же натурально? И почему мне?

Лопуцк. Натурально потому, что вы лучше всякой натуры, и потому вам, что… вам.

Пазинька. Да кто же я?

Лопуцк. Вы – вы-с.

Пазинька. Знаете ли вы хоть имя мое?

Лопуцк. Это я после узнаю, а теперь я знаю, что вы дочь… вашего батюшки… Кирилла Петровича.

Пазинька. Напрасно так полагаете; я только племянница.

Лопуцк. Так дочь еще особо?

Пазинька. Конечно, особо. (Смеются обе.)

Лопуцк. Где же я найду ее?

Пазинька. В доме.

Эвжени. Идите, вам любовь укажет путь.

Лопуцк. Смотрите, не обманываете ли вы меня?

Эвжени. Как это можно обманывать вас!

Лопуцк. (уходя, сам с собою.) Хорошо, что я расспросил, а то попал бы впросак. Племянница! Это не то, что дочь, и что ей дадут в приданое? Какие-нибудь обноски.

Эвжени. Мы счастливо отделались от твоего несносного жениха.

Пазинька. Ах, нет, еще не отделались! Я предчувствую, что когда маменька это узнает, то мне достанется, и я все-таки буду выдана за него. Мне удивительно, что мы нигде не встретили Ивана Семеновича. Хотя бы он узнал о моем горе, и мне легче было бы терпеть.

Агр. Сем.(едва идет). Уф!.. Задыхаюсь!.. Ну, на что это похоже, в самый жар ходить так далеко! Всю эту гадость осмотрели: и кур, и наседок, и цыплят, и телят, и все это в ужасном одно от другого расстоянии. Нет, у нас в Петербурге подобного не увидишь даже и в английском магазине. Теперь пошла еще смотреть своих утят к пруду, где, говорит, и тень, и прохлада. Но я уже не могла идти за нею.

Пазинька. Маменька моя очень любит всем этим заниматься сама, у нее все в порядке.

Агр. Сем. И пусть будет в порядке. Но зачем же мучить других, водя так далеко и показывая все это живым, что мы видим каждый день на своем столе изготовленным отлично и в пристойном виде? Апрапо! объяснился ли с вами Тимофей Кондратьевич и какой ответ получил?

Эвжени. Имажине, моя милая машермер! Моя машер Пазинька не может за него выйти по некоторым сирконстансам.

Агр. Сем. Понимаю, это верно тайная любовь! У нас в Петербурге каждая хорошо воспитанная девица и даже замужняя женщина имеет свою тайную, особенную любовь. В обществе, к которому я там принадлежала, это вообще принято.

Эвжени. Ах, машермер! Уговорите ее, машермер, чтобы она не разлучала двух страстно любящих сердец! И пуркуа бы их не соединить?

Агр. Сем. Не предосудительно ли его происхождение?

Пазинька. О, напротив, он благороднейший человек по рождению и по чувствам своим.

Эвжени. Он, машермер, военный и здесь стоит с полком.