– А вот что будет, – сказал капитан, – мы собираемся в поход, я повенчаюсь с тобою и возьму тебя.
И стали они любиться, и сколько раз ни сходились, в первый раз капитан сказал теперь, что он женится на ней.
Что ж Оксана? Всплеснула руками, задрожала… и едва могла проговорить:
– И этому… правда?.. Скажи мне, как перед Богом!
– Как перед Богом говорю тебе, моя Оксаночка, что так оно будет. Я давно женился бы на тебе, да бумага на наше венчание не пришла еще из полка. Я так думал, не говоря тебе прежде, и, получивши бумагу, взять тебя за руку и повести в церковь.
– Так я же матери об этом скажу…
– Нет, моя Оксаночка; еще не час говорить ей об этом. Я вот как думаю. Не говоря ей ни словечка, мы обвенчаемся, придем к матери, принесем ей шелковых платьев, платков разных, золотистых очипков и всего, что прилично для паней; потому что и она станет панею, как будет капитанскою тещею. А что тебя наряжу, так…
– Мне ничего не нужно, – кинувшись ему на шею, стала его выцеловывать и приговаривать: – Только бы мне в эти карие глазочки глядеть и целовать и эти щечечки, губоньки…
Так долго миловавшись и условившись обо всем, чтоб в воскресенье им венчаться и тогда уже объявить матери, разошлись. Оксана бежит домой и земли под собой не слышит… с капитаном, которого она так любит, не расстанется уже повек, сама она станет панею, мать будет жить в богатстве, в роскоши… чего ей еще желать?.. «Есть ли кто счастливая, как я?» – думает Оксана, вбежавши в хату… но и досадно ей, что мать уже спать легла, как это и часто бывало, что не ожидала дочери, – а ей некого приласкать и миловать… сама себя не помнит от радости!..
Воскресенье не далеко; надобно бы Оксане собираться замуж… так чего ей собираться? И платья, и рубашки, уже ей это не нужно, у нее будет все панское… «А рушники и подарки при свадьбе?.. но у панов не по-нашему…» – так думает наша сердешная Оксана и ни о чем не заботится, когда б только скорее наступило воскресенье…
Вечером в субботу, только лишь сошлись под вербою, капитан и говорит Оксане:
– Знаешь, что, душка? Завтра утром мы выступаем в поход…
– А как же это? – испугавшись, вскрикнула Оксана.
– Не бойся ничего. Моя бумага у полковника. Завтра я отведу к нему солдат, возьму бумагу и буду сюда к вечеру. Гляди, дожидай меня, не заходи далеко, и матери ни полсловечка не говори… А что за славное платье я приготовил ей! Уж подлинно, на всю губу[302] будет пани!
Уж когда Оксана слышала, что матери ее будет хорошо, так она уже ни о чем больше и не думала, и что хочешь ей скажи, все сделает и всех послушает. Вот она и начала воображать, как мать удивится, обрадуется…
– Когда б в нашей церкви венчаться, чтоб и подруги мои повидели, как я панею наряжусь.
Чего-то уже тут не брехал капитан! Чего не выдумывал, чтоб только одурить нашу Оксану! А она, сердешная! Как барашек под нож, как рыбка на удочку, сама кидается и цепляется… верит всему!
Хотя только до завтраго расставались, но Оксане что-то очень грустно было!.. Все бы она плакала – и сама не знает чего!..
– Это, может, оттого, что я иду замуж, покидаю свое село, свою хату, свои сундуки?.. Пусть кто хочет забирает, я стану панею, пойду в поход… Каково-то мне еще будет на панстве!..
Задумалась… и всплакнула, сама не знает чего.
В воскресенье утром проводили солдат, как долг велит. Капитан верхом, кланялся и прощался с стариками, поклонился и туда, где стояли женщины и девки, и Оксана с ними. Поклонившись, ускакал на коне, сколько духу было! Тут чего-то к той купе, где стояла Оксана, подошел Петро и, увидевши, что она говорит с подругами и хохочет, поглядел на нее, всдвигнул плечами – и пошел себе.
– Вот так-то, мамо, сделай, как наша Явдоха Горшковозовна! – сказала веселенькая Оксана, воротясь к матери.
– А что она сделала? – спросила мать, продолжая резать лапшу к обеду.
– Помандравала за солдатами[303].
– Йо?
– Далеби[304]. Да еще среди дня. Все видели, как она в обоз пряталась. Демко подошел к ней, смеялся над нею, так еще она ему язык солопит.
– Что ж мать?
– Голосит, не что!
– И не умерла от туги, сорому людского?
– Жалко смотреть на нее, как она плачет! В самом деле, на старости осталась одна как перст. У-у-у! Если бы я поймала ее, вот ту бузовирку, я бы ей голову сняла, чтоб не покидала матери и не делала стыда на все село!
Это так им чудно было, так занимало их, что они целый день толковали о Явдохе и о ее бедной матери. Хотя мать и посылает Оксану, ради неделеньки святой, проходиться к подругам, но она никуда не хочет и из хаты не выходит:
– Не хочу, мамо! Мне весело с тобою.
Только лишь солнышко начало склоняться к вечеру, как она уже и выглядывает капитана… а его нет; уже и к вечеру… нет; зашло солнышко… нет капитана… Оксана в слёзы…
– Что же? – говорит, – хоть и обманул, да не насмеялся… Если не умру с тоски, то смогу и забыть его. На себе все лихо перенесу, а уж никому, никому не скажу.
Так сидит она на призьбе своей хаты и тоскует, потому что очень смеркло. Как вот… капитан – и схватил ее за руку.
– Пойдем, Оксана, венчаться.
У Оксаны так сердце и замерло…
