Капитан, обтерши слёзы, он и сам хоть и черствая душа, а не мог не плакать, видевши страдания Оксаны, схватил ее бесчувственную, завернул в солдатскую шинель и, вынесши на руках, уложил в бричку… Повезли ее дальше!
Ни жива ни мертва лежит наша Оксана в бричке. Очувствуется немного, видит, везут ее, денщик сидит при ней. Взглянет до Бога, слезами обольется:
– Господи милостивый! Я ли это? И это все со мною сталось? Матиночка моя! не проклинай ту, что была твоею доненькою!..
Остановились на квартире в другую ночь. Оксана изнемогла совсем. Ни ест, ни пьет – и не воспоминай ей.
– Не хочешь ли, душка, чаю? – спросил ее капитан, хлебчучи из стакана и закуривая трубкою.
– Будь проклят он от меня! – задрожа вскрикнула Оксана. – То не напиток, то адский огонь… – и как замолчала, то уже сколько капитан ни заговаривал к ней, как ни развлекал ее, так ни одного слова не добился от нее; она все вздыхала тяжко и по временам клала на себя крестное знамение…
Как вот ночью, прислушивается Оксана, все спят крепко… тихонько встала, обулась – не обулась, оделась – не оделась, чуть слышным шагом идет… идет… едва дух переводит, идет… к дверям… тихо отворила… и вышла. Тут она свободно вздохнула и смелее пошла к выходу… Ночью, в потемках, едва отыскала запор и от робости и бессилия очень долго отодвигала его… и все потихоньку, осторожно, чтоб не застучать и не разбудить спящих в хате денщиков. Двигает засов и боится, трясется и думает, как она выбежит на улицу, как побежит куда зря, спрячется где-нибудь, пока рассветет, а там пойдет… и не куда же, прямо к матери…
«Умру от гнева матери, но близ ее серденька!» – так думает она и вот – отодвинула… дверь, спасибо не скрипит, тихо отворяется… вот и отворила совсем, переступила уже через порог…
– Кто идет? – крикнул часовой, что стоял у двери… Оксана помертвела! Престрашный солдат, с предлинным ружьем, схватил Оксану за руку, и с силою впихнул ее в хату, и крикнул:
– Эй! Вы спите, а девушка ваша ушла было; а от капитана досталось бы и вам и мне.
Тут проснулись денщики, подняли Оксану, упавшую на пол, когда пихнул ее солдат. А тут и капитан проснулся и начал выговаривать Оксане, зачем она думала уходить?
– Этого не можно уже и подумать! – сказал он.
Утром не выходили из того селения, солдатам нужно было отдохнуть. Пришел один офицер к капитану, рассматривал Оксану и начал ему завидовать, что такую красивую девку достал себе. Потом, будто и добрый, сказал, что ходил к священнику, чтобы венчал капитана с Оксаною, и совсем бы все кончилось, тотчас бы повенчали, так от ее матери нет бумаги, а без того и венчать не можно. Послали, говорит, как можно скорее, и когда не сегодня, так завтра неотменно придет бумага.
Оксана стоит, склонивши голову, и не говорит им ничего.
Потом тот же офицер стал говорить, что капитану в походе не можно возить с собою девки, а должно переодеть ее денщиком. Надобно, говорит, эти косы отрезать и волосы остричь.
Капитан кликнул денщика и приказывал остричь Оксану. Только лишь тот приступил, как она выхватит ножницы, как вскочит – и вскрикнула:
– Не допущу никого!.. Не умела сберечь своей славы, не достойна и девичьей красы!
И с сим словом, разом отрезала – как и не было! – славную, русую, долгую, густую, шелковистую косу! Оксана схватила ее в руку, прижала к сердцу, поцеловала… и горько-горько заплакала… потом и прочие волосы на голове также сама остригла, собрала волосы, оплакала их и говорит:
– Так тебе, Оксана, и надо; сгубила свою славу, ходи остриженная!.. Еще вчера должно было меня остричь. Честная девка красуется косою, а такая, как я, всегда бывает острижена… Собравши свою косу с волосами, завернула в платок и положила к сердцу.
Капитан думал, что ему многого труда стоить будет принудить ее одеться в платье мужчины, и начал ее уговаривать к тому, а она говорит:
– Делайте, что хотите с остриженною Оксаною!.. она все погубила: и славу свою, и косу, и разум; ей не должно ничего девичьего носить.
И потом оделась свободно, не переставая плакать.
Сердце болит, рассказывая, сколько и как страдала наша Оксана и что переносила от своего губителя, злого капитана!.. Не можно и пересказать, как он возил ее с собою по походам, как ее берегли ночь и день, чтобы не ушла. Если же соберутся к нему офицеры, то она должна была стоять у дверей, подавать трубки и прочее. Называли ее «Ванькою», надоедали ей шутками и разными прибаутками. Она же молчит перед ними, как стена, и ни пары из уст не пустит; только вздохнет и подумает: «Слушай, Оксана! – ты это заслужила».
Еще-таки, когда Оксана, не вытерпливая своего бедствия, расплачется и начнет его упрекать, как он погубил ее, – то он, будто и начнет жалеть ее, и станет по-прежнему божиться и клясться, что он непременно обвенчается с нею, только что вот не пришла бумага от матери – и начнет ей представлять разные свои выдумки. Она, сердешная, хотя и не вовсе, но иногда, немного, и поверит, и думает себе: «Может, он и в самом деле когда-нибудь очувствуется и раскается в убийстве моем?.. Еще подожду, до случая».
