Уже и мальчик есть у ней… Тут-то капитан, при той женщине, куда заблаговременно завез ее для такого случая, тут уже смертельно божился и, сняв со стены образ, присягал, что если Оксана сохранит дитя, так он тогда же и обвенчается с нею, чтобы всем избавиться греха. Боясь же, чтобы она не исполнила своего намерения, не ушла бы, как о том часто в большом огорчении проговаривалась, он, не дав ей хорошо оправиться, взял ее из деревни к себе.
Не видя ничего к успокоению своему, Оксана решилась пуститься на хитрости.
Стала веселенькая, перестала тужить, сделалась говорлива даже с капитаном или и даже с офицерами, когда сойдутся. Про мать не вспоминает и про венчанье молчит… Вот ей стало больше воли. Примечает, уже не так и присматривают за нею, а даже вовсе не караулят. Далее и далее, ей уже можно, сначала с солдатом, а потом и самой проведывать свое дитя, Дмитрика, кормившегося в ближней деревне. Можно ей, как захочет, и на базаре одной ходить, хоть до половины дня. И она ходит по базару, и если нападет на знающих, то она и расспрашивает, на какие места идти до такой-то губернии, до такого села? Кто знает, рассказывает ей, а она все замечала.
В один день она пристала к капитану с горькими слезами, чтобы он сказал ей решительно, покроет ли он когда свой грех, обвенчается ли с нею? Супостат смеялся, а потом снова подтвердил свои клятвы, и что не пройдет недели, как он кончит все с нею. Но в тот же вечер, когда собрались к нему офицеры и стали пить чай с проклятою подливкою, погубившею навек Оксану, то зашел между ними разговор о ней; и тут капитан сказал, что он и не думал никогда утопить себя, женясь на ней, вольно ей, дуре, верить было и даже теперь ожидать; что она ему наскучила, что он готов проиграть ее в карты кому угодно или поменяться на собаку… Оксана не слушала более… и как денщики заняты были по своим делам, а о себе знала, что ее уже не спросят, занявшись пиршеством, которое будет продолжаться всю ночь, она, взявши свою шинель, свернула и положила на место, где всегда спит, и умостила так, что будто то человек лежит, а потом выбежала из хаты, со двора, и, бегучи все улицами, выбежала из города и прибежала в ту деревню, где кормился Дмитрик ее.
Войдя в хату, так и кинулась к ногам женщины, кормившей Дмитрика, и рассказала, что задумала. Эта молодица знала все, что было с Оксаною, и не один раз она плакала с нею «о такой ее године»; подумала, что как уже ей заплачено за кормление вперед, а если Оксана сделает, что задумала, так меня, – думала она, – и подозревать не станут. Тут же одела Оксану в женское платье, старенький платок на голову, поношенную крепко шубу больше для дитяти; закутала Дмитрика, которому было уже больше года, и положила его на руки ей. А платье мужское, что скинула Оксана, и несколько пеленок от дитяти взявши, пошла с Оксаною… к пруду… Ночь; никто не видал их – и они, тут же у берега, положили все это, чтобы подумали, что Оксана с дитятею утопилась, и, давши Оксане гривну денег на дорогу, женщина эта проводила ее за деревню.
В самую глухую, темную полночь осталась Оксана в поле одна, как палец! Идти бы ей, боится, и куда идти, не знает: помнит, какие города ей опрашивать, а не знает, в которую сторону пуститься. Подумала, подумала Оксана, после и говорит:
– Умела ты, Оксана, покинуть мать, умей же и найти ее! Не боялась
Ночь была так темна, что дорогу не иначе можно было видеть, как только присматриваясь. И от страха, чтобы ее кто не остановил, и от радости, что вырвалась из ада и из рук самого сатаны, Оксана дрожала как бы от сильного холода, то и пустилась идти скорее, чтоб согреться. Немного прошла, а уже и начала уставать; притом же, кроме того, что была в шубе, был с нею и узел с пеленками для дитяти, и с хлебом и кое с чем, что добрая женщина – спасибо ей! – дала на дорогу. Пройдя немного, Оксана сядет и отдыхает; наконец, выбившись из сил, прилегла на земле и думает:
«Иду я к мамочке моей родненькой… жива ли то она еще?.. Может, с туги и печали умерла, чтоб не видеть стыда, какой нанесла я на ее старенькую голову?.. И уже верно, что, умирая, прокляла меня!.. у-у-у-у!.. страшно!.. земля не сдержит. Когда же она жива?.. О, господи!.. как явлюсь к ней?!»
