– Пойду ж я к матери… – сказала.
– Не можно, Оксана; после придем.
– А благословиться?
– Она после нас поблагословит. Пойдем, душка, скорее; священник ожидает.
Не шла Оксана, а он тащит ее.
– Куда же вы идете? Вон где церковь, а вы куда?..
– Не можно, душка! Я полковой, так и венчать должен полковой священник.
– Где же это?
– Вот тут, недалеко, в селе, где полк наш ночует. Верст восемь…
– Так что же это такое? – вскрикнула Оксана и готова была упасть, руки и ноги одеревенели… а капитан почти несет ее.
– Пожалуйста, поспешим скорее. И священник ожидает, и гости собрались на свадьбу… скорее иди, вот и бричка моя… – поедем.
– Ох мамочка моя?.. Ох, ворочуся я, да все ей расскажу!..
– Куда ты будешь ворочаться? Она уже далеко, а вот тут бричка. Скорее садись, мы через час воротимся к ней, да и подарки для нее, все у меня, там.
– Скажи ты мне в последнее: не обманываешь ли ты меня?
Тут и начал капитан божиться и клясться, что всему этому правда, и повторял уговаривать Оксану, чтобы скорее садилась; но, видевши ее упорство и слыша просьбы, чтобы отпустил ее прежде к матери, он схватил ее и, положив в бричку, сам сел и закричал: «Пошел!» Кони помчались, как стрелы…
Оксана плачет навзрыд, капитан не занимается ею, а знай погоняет лошадей. Не замешкали приехать.
Капитан ввел в свою квартиру Оксану, почти бесчувственную… она кинулась на постель, обливаясь слезами…
Капитан крикнул:
– Горбунов! Беги к батюшке, скажи, чтобы шел венчать скорее. Понимаешь?
– Слушаю, ваше благородие! Все понимаю! – сказал денщик и будто побежал.
– Дайте нам чаю! – приказывал капитан. – Напейся, душка, чаю; ты совсем обессилела, упадешь под венцом.
– Не хочу вашего чаю… отроду не пила его и не хочу… Отвезите меня к матери…
– Надобно выпить хоть немного, привыкай. Теперь станешь панею, должно пить всякий день. Хоть ложечку выпей, когда любишь меня.
В горле запеклось у неё, язык высох, сил нет вовсе, нужно освежиться, проглотила ложечку чаю… сладко, приятно… еще ложечку приняла… «Напейся из стакана…», отведала… еще… и еще – и выпила весь стакан.
Полежала, освежилась, стала бодрее, приподнялась, как будто повеселела, не отказывается от другого стакана, пьет и прихваливает… глазки заблистали… Защебетала наша Оксана! Знай рассказывает, как она вырядится под венец, как приедет к матери, как та удивится, обрадуется… а тут третий стакан сама взяла и, выпивши, уже очутилась у капитана на коленах, поет свадебные песни и припевает к себе, потом что-то забормотала и повесила головку…
Напилась Оксана офицерского чаю! Будешь, сердешная, помнить его, и повек оскомины не сбудешь. «Пропала я теперь совсем!» – не своим голосом крикнула сердешная Оксана, как, проснувшись утром, увидела, где она и как погубила себя… Господи милостивый!.. Стоит и не может устоять на месте, бледная как смерть, трясется всем телом и как сцепила руки, так они в ней и окостенели; расплетённые волоса рассыпались по плечам, глаза смотрят и не видят, что тут лежит капитан: погубитель ее, и спит покойно!..
Проснулся и он и, видя такую Оксану, что словно смерть, бросился к ней, чтоб уговаривать ее, схватил ее за руки, рук не разведет; посадил ее на постель, она и села… но клонится, клонится и повалилась с постели на пол… лежит не жива.
То водою отливали, то терли ей виски, то уксусу давали нюхать, кое-как, наконец зевнула сердешная!.. Подвела глаза к Богу… и едва-едва проговорила:
– Зарежьте меня теперь… совсем!
Тут капитан кинулся к ней, стал ее уговаривать, стал умолять, чтоб не убивалась так, чтоб не тужила, что это ничего, что вот они обвенчаются, примут закон, и он покроет все, как долг велит.
Хотя и дышит Оксана, сидя на кровати, на которую посадили ее, но не занимается, как он хлопочет около нее, не слышит, что он говорит: взглянула глазками и проговорила:
– Мамочка!.. Где ты? – да как зарыдает!
Горбунов, денщик, солдатское сердце – и тот, глядя на нее, утирал слезы.
А капитан все вьется около нее и просит, чтоб не тужила, что это ничего, да чтоб одевалась скорее, пора ехать.
Не слушая его ничего, так, горькая, и повалилась ему в ноги. Охватила их руками, целует, обливает слезами уже не из глаз, а кровавыми, от самого сердца, и начала молить его:
– Капитаночку, ваше благородие!.. не знаю, как вас еще больше возвеличить! Будьте мне братом… более: батеньком родненьким!.. Послушайте меня бедную, погибшую совсем… возьмите нож, моею рукою вырежьте сердце мое, режьте мою душу, заколите меня!.. Я недостойна жить на божием свете… мне не можно быть между людьми!.. Я убила матиночку мою родненькую!.. Что она теперь без меня?.. Она не переживет такого стыда!.. Я сгубила мою славу!.. Я запропастила душу свою!.. Как вспомню про мамочку мою, живая бы пошла в землю! Матиночка моя, родненькая!.. Что я изделала тебе? Это ли твоя Оксана?.. Это ли радость твоя?..
Так приговаривала Оксана, а сама прежде плакала горько, рвала волосы, била в грудь себя, потом опять обомлела и повалилась на пол… Как тут солдат вбежал и крикнул:
– Пожалуйте, ваше благородие, все готово; вас ждут!
