– Так, ангелок божий! – сказала Векла, пригорнувши его к себе. – Буду тебе бабою, дам тебе мать. Бозя, душечка! Бог и сам прощает грешников, и нам грешным велит прощать врагам нашим. Мать твоя, и середи греха своего, чувствовала, что она мать, не сгубила тебя… Пусть же радуется тобою и меня успокаивает. Встань, Оксана! Иди к сердцу матери… будь дочерью опять, когда ты знала, что такое есть мать!..
Господи! И рассказать того не можно, что тут было между ними! Сколько они плакали, как обнимались… Оксана все выспрашивает мать, от всего ли сердца прощает ее, потому что, от радости, не верит своему счастью…
И весь день прошел в ласках и рассказах, кто из них что вытерпел. Старая Векла как будто здоровее стала и все относилась к Богу, чтоб и он так простил дочь ее, как она простила.
Вечером видела Оксана, что Петро приходил к хозяину и расспрашивал, что тут было у них, но к Векле не заходил.
Вот и начали они жить по-прежнему. Векла слышала, как при входе осмеяли Оксану во всем селе. Слышала и от хозяина, где они жили теперь, что не будет держать «мандрёхи», как все называли Оксану. Векла выждала время, и когда языки приболтались, пересуды устали, вот она пригласила к себе хозяина и других людей, уважаемых в селе, и рассказала им про страдания Оксанины. Как же довольно уже порассуждали Оксану, и злословить более наскучило всем, завидовать же было некому и нечему, то, как тут бывшие, а потом и все вообще рассудили, что это было больше насильство, нежели своя воля.
Далее и далее, хотя где и увидят Оксану, то оставляют ее без всяких замечаний и даже начали смотреть на нее приязно. Так Оксана свое знала. От матери не отходила никуда, и ни с кем, нигде, не дружилась, не зналась. Одна себе сидит в хате и работает; мать одевает и пропитывает, ночь и день рук не покладает. Только ей и проходки, что к церкви Божией, за водою да куда работу отнести.
Когда уже обжились немного, тогда только стал Петро ходить к ним, помогал кое в чем и все свое толковал, чтоб Оксана вышла за него.
Раз, слушавши его долго, что говорил он об этом, она просила его идти за нею. Вот и пришли на кладбище. Оксана начала говорить:
– Петро! Я всегда знала твою добрую душу; знала, что ты честный и разумный человек. Мне жаль было очень, что ты так убивался за мною. За тебя скорее всех вышла бы я, если бы не явился… он… погубщик мой!.. После того что я сделала с собою, я не достойна не только тебя, но и последнего пастуха. Тут, на отцовском гробе, где и сама когда-нибудь лягу, зарыла я свою славу, свою девичью косу, свою волю, свою судьбу, зарыла до суда – до века… Зарывши, поклялась, что как не можно приставить снова моей косы, так не можно мне стать достойною честного человека. Не принесу никому бесчестия, не повяжу чужого века, не остыжу никакой семьи, не пойду ни за кого… Петро! Ты оберегал мою матинку, когда я погубила было ее, ты не покинул меня! Ты меня, когда я в самой великой беде была, сквозь землю пошла бы, ты не оставил меня на дороге, уговаривал меня, – и когда все напали на меня, смеялись надо мною, попрекали мне, плевали на меня и цурались меня, ты, в самое то время, хотел жениться на мне, покрыть мои стыд и срам, ввести меня между честных людей… Кто же бы сделал так, как не сын моей матери, брат мой родной! Петро! Будь мне братом родненьким! Не покинь меня, когда я от всех покинута! Прими тут, где моя слава, где моя воля лежит, где и меня положат, прими мою клятву, что не пойду ни за тебя и ни за кого! Для матери буду дочерью, как была прежде; сыну буду матерью, пока… пока его отец… когда-то еще не откажется…
– Оксана! – сказал Петро, тяжко вздохнувши. – Жалко мне лишиться тебя! Потому что – видит бог! – и теперь люблю тебя так, как полюбил сначала. Хотел покрыть твою славу, хотел показать людям, что они осуждают тебя неправедно, хотел быть сыном твоей матери, упокоить ее в последние дни; хотел быть отцом твоему сироте, потому что на… на него надеяться нечего. Когда, говоришь, хочешь быть дочерью, какою и была, так в этом, нашем деле, послушаем матери: как она скажет, так пускай и будет.
Подумавши, Оксана сказала:
– Пускай будет, как скажет мать. Вот и пошли домой.
Выслушала мать Петро, потом Оксану – и сказала:
