Тут уже не знали, что и делать с твоею матерью! Она не заплакала, а только вся одеревенела… Начали ее утешать, она молчит и пристально смотрит в угол хаты. Я был при этом и не отходил от нее.
Оксана хотела что-то сказать в благодарность ему, но за слезами не могла выговорить ни слова.
– Молчала Векла, молчала – и так страшно глядела на всех, после и заговорила такое, что и раз, сказать не можно!.. То кричала, чтоб ловили солдат, что душу украли из нее, что уже в ней нет души, что она уже не человек, а колода, ни на что не нужная и ни к чему не потребная. Потом, помолчавши, начнет просить людей к себе на свадьбу, что она идет за капитана, и начнет убирать себе голову чем попало, вместо скиндячок, как прилично невесте; потом начнет припевать себе свадебных песен; а как – говорит потом: будет у меня доня Оксаночка, гарная да прегарная… да тут же, с сердцем, и закричит: то я ее за ножки, да об лавку… Убью гадину!.. Убью змею!.. Она из меня кровь высосала, она… да тут уже понесет такое, что не хочу тебе и рассказывать; ты и так крепко плачешь.
– Полно же, полно, перестань! – говорил Петро, видя ее заливающуюся слезами. – Слушай, что я еще далее буду тебе рассказывать. Долго так страдала мать твоя. Мы думали, что она тронулась в ум; однако, сяк-так, то молодицы, то знахари освободили ее, она пришла в память… Так что же? Тут, как постигла ее беда, тут и напали на нее наши мирские пиявки. Первое, что земское начальство с громадою присудили, как Векла есть бездушная, сына и приемыша у ней нет и не будет, то ее землю взять, обратить в общественную; вот начальники и разделили ее между собою. Тут писарь по книгам нашел, будто твой, Оксана, дед, его деду должен был пятьдесят рублей, и о том бумагу читал перед громадою… а громада что знает? Присудили ваш двор отдать писарю… вот твоя мать и пошла скитаться по соседям…
– Моя мать у соседей?! – крикнула Оксана ломая руки и, рыдая, припала к земле. – Это я довела ее до того!
– Как же она вышла? – продолжал Петро. – Совсем обобрана! Что пошло на леченье, то явились добрые люди и брали, что хотели, за какой-то, когда-то долг, а другие прямо подкрадали, так что Векла, с богатой на все село, в чем стояла, в том и перешла к Миколе Штыре. Без меня они так управились; я тогда ходил в дорогу. Воротившись, гляжу, совсем разорили ее, бедную, и свели ни на что! Хотел вступиться за нее… «Не тронь, – сказала мне Векла, – бог с ними! Это мне ничего. Когда Оксана что сделала, а уже люди!.. и к чему мне все это без нее? Помру и без имущества. Она погуляет с капитаном, получит много денег, будет жить в роскоши, а я хоть и на свалке умру, для ней мало горя!»
О, как плакала и билась сердешная Оксана! Если бы могла, сама на себя руки подняла бы, слушая, до какой беды довела она мать свою!.. Как умел, так и уговаривал ее Петро, и стал придумывать, как явиться ей к матери. Оксана ничего того не слушала. «Пойду, – говорит, – прямо к ней, как мандровала от нее. Умру у ног ее! Пусть что хочет, то и делает со мною!»
Долго думал Петро, потом сказал:
– Как тебе, Оксана, и появиться в наше село? Тебя засмеют, закаркают, просвету не будет тебе. Послушай, меня. Садись на мой воз, я провезу тебя так, что никто и не увидит. Там отыщу тебе приличное платье, и пройдем мимо улиц к пан-отцу, пусть нас обвенчает, да тогда и явимся уже к матери. Она, увидевши, что ты уже введена в закон, не так будет на тебя печалиться; а в селе никто не посмеет смеяться с тебя, потому что ты уже будешь мужняя жена…
Еще Петро и не договорил совсем, а Оксана уже у ног его!.. Хватает их, целует, обливает слезами, задыхается и не может слова сказать:
– Петро… Петро!.. ты не человек, ты ангел божий!.. Брат родной не придумал бы, чтобы так утешишь меня!.. Что ты это вздумал?.. Достойна ли я того, что ты хочешь сделать? Как в твой честный дом, где жила богобоязненная семья от отца и деда, ввести меня, потаскуху, что и глядеть на нее стыд и срам, что земля не держит ее…
– Ты знаешь, Оксана, что я любил тебя щиро и теперь все люблю тебя. Я знаю твою душу, ты спотыкнулась немного. Что хочешь рассказывай про капитана, но и ты винна, я знал и видел все… но – нужды нет, все забываю и ни о чем не буду вспоминать, словно девкою беру тебя…
– Нет, Семенович! Никогда не остыжу твоей славы, не осрамлю семьи и рода твоего!.. Я пропащая навеки!.. Разве не видишь? Вон и заработок мой!
– Он будет моим родным сыном. Через тебя я и его любить буду. Послушай меня, покрой свою славу, дай ему отца, а матери сына на утеху…
– Вот где моя слава! – сказала Оксана и вынула платок с своею косою и показала Петру. – Вот где она! Никто не может приставить ее ко мне! Никто не взял ее у меня, я сама, своими руками отрезала, как и погубила сама же себя. Косу приставить, славу воротить, никак не можно. Как смогу, мальчика выкормлю, устрою; матери, когда еще допустит к себе, буду сыном, дочерью, работницею, крепачкою. Ночь и день буду работать, чтоб успокаивать ее за то, чего она лишилась чрез меня. Чужого же века заедать не хочу; не хочу, чтоб ты, за твою доброту, терпел чрез меня…
