И как долго уговаривал ее Петро! Она же ни за что не соглашалась, хотя и видела, что он великое добро делает для нее и для матери. Не захотела, чтоб он проводил ее чрез село и защищал от насмешек.
– Как заслужила, так и услышу все, я и не того еще достойна! – сказала она наконец.
Потуживши, поехал Петро своею дорогою, а Оксана, подумавши, поплакавши, взяла сына, перекрестилась, пошла селом…
Прежде всех встретилась ей молодица, из прежних подруг ее. Присмотрелась… и вскрикнула:
– Так и есть… это Оксана! Мотря! (крикнула на другую) смотри, Оксана идет!
Мотря себе кричит:
– Да Оксана же – и с заработком!
Так одна по одной и разнеслось по всему селу… только лишь сердешная Оксана доходит до какого двора, то уже все из хаты вышли, глядят, смеются с нее, кричат:
– А что, погуляла с солдатами? Добыла славы? Неси солдатченка на утеху матери больной! Иди, неси, похвались ей байстрюком. Не смотри на меня, паплюга! Я тебя знать не хочу.
Вот такая честь была ей от всех жителей села. Если же девки выходили смотреть на нее, то матери гонят и бранят их.
– Она, – говорят, – за свое мандрованье с солдатами не достойна, чтобы вы и глядели на нее. Она остыдила все село! – а ребятишки, так те пуще всех. Слыша все от старших, выбежали на улицу, дергают ее за полы, кричат: «Солдатка идет, байстрюка несет, кир, кир, кир…»
Оксана, Оксана! Ты ли это все слышишь, и в том селе, где когда-то прежде, только лишь выйдешь на улицу, то все выбегают к тебе, чтоб хоть взглянуть на тебя, позавидовать на твою красу; когда же заговоришь с кем, так и тот радешенек; все собираются вокруг тебя, чтоб послушать твоих речей, шуток и выдумок. Да что: и самый престарейший дед или немощной, как выведут его на улицу и посадят на призьбе, так и такой, когда, бывало, проходишь мимо его, то и он так пристально смотрит на тебя и даже не вытерпит скажет: «Вот девка, так-так!» А теперь какая тебе честь!.. Что-то будет еще от матери?!
Среди такого величанья идет сердешная!.. а куда идет, не знает; от стыда не видит света. Плакала бы, так уже и слез нет; сердце так запеклось, что и слезинки не выжмешь!..
Сяк-так через силу прибрела она к Миколиной хате, где, слышала она, живет мать ее. Скрепила сердце, отперла сени, посадила мальчика у дверей, подумала, перекрестилась, отворила дверь в хату, глядь!.. Господи!.. кто-то лежит… на примостке, без постели, лежит старенькая, худа-худа, как скелет! желтая, сухая, глаза впали; из-под старого, грязного очипка висят клоки седых волос, сама покрыта старою, дырявою шубою, рука свисла… а рука иссохшая, словно щепка; спит, но и во сне стонет…
«Кто это? – думает Оксана. – Неужели это мамочка моя?.. Не такую я оставила ее!.. хоть и старенькая была, но была полновидная и не седая…»
– Кто же это? – Стоит как вкопанная… трясется… совсем готова упасть. Тут у нее слезы приступили к самому сердцу… и полились рекою!.. Не выдержала, проговорила, всхлипывая:
– Мамочка!.. родненькая!.. Ты ли это?..
Старуха открыла глаза, быстро посмотрела на Оксану… и зажмурилась. Потом опять взглянула и пристально присматривалась, потом вздрогнула, начало подергивать лицо ее, глянула к образу, подняла руки… и крикнула «Ох!»… и Оксана бросилась к ногам ее, достает их, хватает, чтоб поцеловать, а сама заливается слезами… Векла – это она и была – освободила ноги, привстала, села, трясется, руки поднимает к Богу, силится что-то сказать и не может… Оксана лежит на земле, мочит ее слезами, потом стала на колени, поймала руку матери – и, хотя та отнимала – но она таки держит и выцеловывает ее… и тоже не может проговорить слова…
Наконец, не скоро, старуха через силу проговорила:
– Иди себе туда, куда пошла от меня. На что я тебе?
– Ох, мамочка! – только и слышно от Оксаны. Старуха продолжает:
– Мне без тебя легче было. Добрые люди, чужие люди не оставляли меня… я не могу смотреть на тебя… Ты сама знаешь, как свела себя; а что я… Иди себе… ты мне не нужна!..
Закрыла лицо руками, силилась еще что-то говорить, но не могла, а только стонала…
– Мамо!.. Бозя?.. – это Дмитрик, что мать оставила его в сенях, в отворенную дверь вполз туда же в хату и сев рассматривал везде, указывая ручонкой, лепетал:
– Мамо!.. Бозя!..
Быстро взглянула на него Векла, вздрогнула всем телом и спросила:
– Се воно?
– Воно, мамочка! – сказала Оксана… и как сказала! тут слышно было и раскаяние, и стыд, и страх, и ожидание…
Старуха мрачно посмотрела на дитя, невольно протянула к нему руку, но вдруг отвернулась от него совсем, хотела упасть на подушки, но зарыдала горько…
– Бозя… Бозя! – лепетал Дмитрик.
– Подай мне его… – слабым голосом сказала Векла.
Оксана, сама себя не помня, схватила ребенка, положила на руки матери, и припала к ногам ее…
Приняв дитя на руки, Векла долго смотрела на него, слезы капали из глаз ее… она перекрестила его:
– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – погубила мать, не сгубила невинной души, не взяла нового греха на себя.
Дмитрик, сидя у нее на руках, знай лепечет, что знает:
– Бозя… баба!..
