Много рассказывать, как наша сердешная Оксана с своим Дмитриком чрез все места проходила до своего села. Иногда случался добрый человек, подвозил ее, а больше того, что она все шла. Неся дитя, рук не чувствовала; ноги от ходьбы утомились; где выпросит поесть чего, а где и ничего не дадут, то она, отдавая последнее дитяти, крепко голодовала. Вот уже доходит… Вот уже все ближе, все ближе к своему селу… и сердце замирает в ней… И какие думки на душе у неё!.. Как явиться пред матерью?.. Что мать скажет ей?.. Еще жива ли?.. Горечко тяжкое!..
Сколько и как она шла, а таки дошла. Уже верст десять остается ей до села. Она думает: «Хотя уже и поздно, но если в последнее поспешу, то хоть ночью, а дойду-таки до дому». Пошла скорее… Но как у нее одна думка и все о матери: какою она увидит ее или уже на кладбище отыщет только могилу ее, так она идет, но ноги не двигаются; спотыкается, остановится, опять пойдет, дрожит всем телом, горло пересохло, где найдет какую-нибудь воду, освежит запекшиеся уста, опять пойдет… Дух ей захватывает, вовсе не сможет, сядет… Отдохнула ли хоть немного или нет, вздумает поспешать, опять вскочит, опять пойдет, и опять не надолго… И через то опоздала крепко. Полуночная звездочка взошла, а она еще далеко от села. Взнемоглась совсем, а тут начало рассветать; она уже завидела церковь… И тут же упала на колена…
– Церковь святая! Я входила в тебя чистая и непорочная! Достойна ли буду с своими грехами стать в тебе?
И как горько плакала она, стоя так долго и молясь! Землю смочила слезами и подумала:
«Вот какой ралец (принос, подарок) принесла я на родимую землю!.. Не долго я буду сквернить тебя, ступая по тебе, земля моя родимая!.. Не ступляйся, приими мое грешное тело по смерти, хоть за то, что я утро и вечер буду тебя поливать слезами!..»
Посилилась, чтоб встать, но не смогла никак, и тут же на дороге лежала, стоная и плача.
Утро. Обвиднело; едет человек по дороге в село. Видит, что-то лежит на дороге… Подошел ближе… женщина с ребенком, верно, больная, лежит, плачет, стонет, руки ломает.
– Чего ты, молодица, тут, на дороге легла? – спрашивает ее человек. Взглянула Оксана по голосу, присмотрелась пристально…
– Ох, господи… – крикнула, припала к земле, заплакала навзрыд и сказала:
– Покрой меня, сырая земля. Пусть я не вижу…
– Да кто ты такая?.. Больна ты, что ли? Оксана не говорит ничего, только плачет горько.
– Да ну же, скажи: когда ты больна, то я подвезу тебя, – сказал человек и начал поворачивать ее, чтоб узнать, что это такое.
– Убей меня, Петро! – крикнула Оксана. – Убей на этом месте… Я стану Бога молить за тебя.
– Да кто это такой? Что-то я не познаю тебя!
– Убей Оксану!.. Раздави ее пятою!..
– Оксана!.. Ты ли это? – крикнул Петро и отступил от нее, сцепил руки, с большим удивлением рассматривал ее…
И! можно ли было ему узнать Оксану? Он знал ее здоровою, полновидною, румяною, веселою, игривою девушкою, сегодня разряженною, а завтра еще лучше. А теперь, видит, лежит перед ним что-то худое, тощее, сухое, бледное, сомлелое, почерневшее в лице. Не одежа на ней, а нищенское лохмотье, голова повязана грязным, затасканным, дырявым очипком; лежит, не может встать и плачет горько.
Добрая Петрова душа!.. Бросился к ней, поднял ее, посадил и сам сел подле нее; утешал ее, сам поплакал с нею. И как она, прежде всего, пристала к нему, чтобы сказал ей о матери, жива ли она и как живет, то он и рассказал:
– Твоя мать, Оксана, жива, да что с того? Лучше бы ей Бог смерть послал! Вот я тебе все расскажу. В тот вечер, как ты… таво… как тебя уже не было, она не хватилась тебя, легла спать, думая, что ты, как и часто бывало, возвратишься поздно. Как же видит утром, что тебя нет и что ты не ночевала дома, вот тут уже она не знала, что и подумать! Побежала к соседям на пораду (на совет)… Через час по всему селу заговорили, что Оксаны нет. Не можно и рассказать, как бедная старуха твоя горевала!.. Но все-таки никто не мог додуматься, где ты девалась. Никто не заметил, чтобы ты с кем из служивых любилась; о капитане же никто и не думал. Когда ж она не за москалями побежала – так толковали люди, – так или утопилась, или что. Искали в пруде. Как вот, наш Кондрат воротился; его брали с подводою под солдатские вещи, и он ночевал у дяди в том же дворе, где и капитан стал на квартире. Слышит Кондрат, как люди рассказывают, что капитан из нашего села привез какую-то девушку. Чтоб подсмотреть, кто она такая и не из дочек ли его какая, заглянул в окно… Это Оксана, сидит у капитана на коленах, веселая, обнимает его, целует и свадебные песенки себе же припевает… Правда ли это, Оксана? Было ли это?
Оксана склонила голову, отерла слезу… Петро продолжал:
– Ну, нужды нет, – это он так рассказывал. Он, говорит, удивился, но как не его дело, то и отошел себе. На другой день капитан поил водкой своих людей и хозяев; Кондрата также угощали… Не плачь, Оксана, и не стыдись; я рассказываю, как говорил он. Вот Кондрат, воротившись, да к Векле, да прямо и говорит ей:
– Не ищете своей Оксаны; она таки так, там и там…
