Именно поэтому сейчас так часто говорят о том, что ощутить себя родителем, «словить волну», научиться получать удовольствие от общения с ребенком, почувствовать кайф от взаимодействия с миром маленького человечка можно лишь, находясь с ним в постоянном контакте, через ту самую жизнь «глаза в глаза». Несмотря на все ее трудности, издержки и срывы.
Я поняла это не сразу. Если бы знала заранее – не было бы того мучительного периода, когда я, изнывая от однообразия и страдая, что «жизнь проходит мимо», хотела убежать от своего «мамонтенка». И угрызений совести тоже не было бы. И чувства горечи. И сожалений. Увы.
Грани чувства вины
Думаю, нет на свете матери, которая бы не ощущала себя виноватой перед собственным ребенком. За какие-то свои ошибки, промахи, просчеты. И даже если не все в этом признаются вслух, уверена – свой скелет в шкафу есть у каждой. То, что гложет ее долгие годы, что заставляет корчиться в душевных муках и сожалеть. О сказанном или несказанном. О сделанном или несделанном.
Чувство вины – это наш внутренний голос, который выносит приговор, это самоосуждение и самообвинение: «Я плохая, мне нет прощения».
Вина – коварное чувство. Стихийное, неуправляемое и очень-очень горькое. Оно накатывает как огромная неумолимая волна, от которой не спрятаться, не скрыться. Оно поглощает тебя целиком, сжирает и топит. И вот ты уже без воздуха, без надежды, с тяжеленным камнем в душе.
Я прошла через это. В мучениях и самокопании я провела долгих три года. И то, что уместится здесь на нескольких страницах, терзало меня каждый день и каждую ночь.
Все началось еще тогда, на старой даче, с легких уколов совести. «Ну как же можно думать о чем-то другом, кроме своей крохи, – взывал мой материнский разум к моим же материнским чувствам. – Как можно тяготиться этим расстоянием вытянутой руки? Как можно сожалеть о прикованности к ребенку, когда нас связывает вовсе не цепь. А ниточка. Самая ценная, самая дорогая. Ее нельзя порвать и разрезать!»
Но как я ни пыталась «приструнить» себя, все равно душа рвалась «на свободу», и даже тело, казалось, все затекло от гнетущего однообразного существования «при Даше».
Я и не заметила, как неглубокая царапина от уколов совести переросла в незаживающую рану. И эта рана становилась все глубже. Она ширилась за счет новых «ошибок», которые я совершала.
Вот, не сдержалась, накричала.
Шлепнула в запале.
Не смогла подавить раздражение.
Надо бы пойти гулять, а мне лень…
Нужно поиграть с ребенком, а меня манит газетка…
И так каждый день. Долгих три года.
Я раскаивалась, божилась и клялась, что ничего из этого больше ни за что не повторится, и… вновь наступала на те же грабли. И мое чувство вины перед дочерью, как бриллиант, сияло всеми гранями.
