Отец моей подруги знал, что у меня в детстве не было отца. Он заботился обо мне, как родной. Когда мы были вместе в семье, он говорил со мной куда больше, чем со всеми остальными. Другим это показалось бы излишним, но мне всё было мало. Мне только хотелось, чтоб вечер наступал бы как можно позже и время бежало бы медленнее, чтоб можно было позже лечь спать и больше поговорить. Каждый вечер перед сном он наливал тазик горячей воды, чтобы распарить ноги, и всегда приглашал меня присоединиться. Утром он набирал воды для умывания и приносил мне. На улице, переходя дорогу, он всегда хватал меня за руку, боясь, что меня может задеть машина. Он относился ко мне как к ребёнку. Я словно бы вернулся в своё детство. Эти радостные ощущения я описал потом в одном рассказе. Лучше всего я помню, что сказал, когда мы парили вместе ноги: «Две пары ног как четыре рыбки играют и плещутся в воде».
Разве я мог не влюбиться в семью, где обрёл сладчайшую любовь и вожделенного отца?
Моё сердце каждый день печатало шаг по дороге к их дому. Каждый член их семьи был как освещавшая мой путь и согревавшая меня лампада. Когда я уезжал в командировку, то никогда не забывал позвонить подруге и её родителям, расспросить их о житье-бытье. Маме я ни о чём не сообщал и ей не интересовался. Мама ничего не знала о моём местонахождении. Она узнавала всё только от подруги и от коллег. Я даже не сказал ей свой номер мобильного телефона, когда он у меня появился. Я решил, что она всё равно неграмотная, поэтому это лишено смысла. У меня не шевельнулась мысль обучить её простым арабским цифрам – я боялся, что мама станет целыми днями мне названивать.
Я был глух к голосу сердца, будь я проклят. Мама нечеловеческим трудом дала мне возможность обучиться грамоте, заниматься наукой и литературой, а я не хотел научить её десяти простейшим значкам! Пройдя через невзгоды и страдания, она подарила мне этот зримый и ощутимый мир, а я не хотел поделиться с ней одним телефонным номером! Для моих друзей и коллег этот номер был позывными моей души, но для мамы, которая любила меня сильнее всех, он был где-то там, за высокой стеной, увенчанной колючей проволокой. Непреодолимой преградой я сам заложил путь к общению между нашими душами.
С мамой и с будущим тестем я вёл себя совершенно по-разному. Когда мама начинала играть в мацзян, я бросался на неё с упрёками, да так, что она всякий раз начинала плакать от горя. Когда за игру садился тесть, я с радостью подносил ему горячие закуски и даже садился рядышком понаблюдать за игрой. Так незаметно пробегала пара часов. На девять шансов умереть у мамы был лишь один – остаться в живых. И несмотря на это она родила меня, пройдя через страшные испытания, вырастила меня – а я променял её на увлечение и каплю отцовской нежности!
Материнской любви было слишком много. Так много, что я уже не выдерживал её гнёта. Я хотел сбежать. А вот отцовской любви было мало, так что я совсем не чувствовал её. А потому стоило на горизонте показаться хоть чему-то, отдалённо похожему на отеческое чувство, как пересохшая от жажды земля с радостью встретила этот небесный нектар. У отцовской любви три тысячи рек, но я пил всего из одного ковша; зато материнской любви было столько, что не выпить. Материнская и отцовская любовь были настолько неравны, что я совсем ослеп и запутался. Капелька нежности от тестя и бурная страсть моей подруги, стекаясь вместе, залили мою душу – и мои чувства к маме канули в Лету.
Правда, родители моей подруги постоянно напоминали мне, что хорошо бы вернуться домой, проведать маму. Говорили, что она уже в возрасте, что ей некомфортно одной, готовили и носили ей передачки.
Но мама совсем не чувствовала себя одинокой или обиженной. Она страшно радовалась тому, что кто-то любит меня и заботится обо мне. Она всегда говорила моей подруге и её родителям:
– Я такая немощная, никудышная совсем, а Сюэмин уже взрослый, вот только позаботиться о нём всё некому было. А теперь, когда появились вы, мне и помирать легче будет. Он не из тех, кто умеет зарабатывать. Вы должны хорошенько смотреть за ним – и чтоб он за семьёй смотрел.
Тёща откликалась:
– Такого молодца не жалко от себя отпускать?
Мама улыбалась во весь рот:
– Не жалко! Раз целый дом будет его любить, ничего не жалко!
Маме было неудобно ходить домой к моей подруге, и она каждый день приходила постоять в переулочке напротив. Она надеялась, что увидит, как мы вдвоём выходим из дома, держась за руки. Когда мы выходили прогуляться, мама неслышно ступала за нами следом. Дело было не в том, что боялась помешать нам, и не в том, что она следила за мной, просто она очень хотела поговорить с нами, но боялась, что я стану злиться, стану бузить, и поэтому просто бесшумно шла на небольшом расстоянии. Когда мы оставались дома, мама часто стояла на страже по нескольку часов – всё без толку.