Вскоре я перешёл незримую грань и полетел со своей идеальной высоты прямо в омут людских страстей. Я тайно влюбился в одну девочку. Она была совершенно идеальная, с какой стороны ни посмотри. Тогда любовь была совсем не то, что сейчас: не пылкая, обнажённая страсть, а робкое, скрытое от глаз чувство, словно у мелкого воришки. Мы хотели любви, но не смели любить. Любили, но боялись высказать это открыто. Мы ждали, страшились, смущались, опьянялись успехом – всё смешивалось самым причудливым образом, и мы целыми днями пребывали в полной экзальтации. Тогда мальчики и девочки не смели писать друг другу письма или передавать записки. Вся любовь была игрой взглядов и выражений лица. Я знал, что тоже нравлюсь той девочке, иначе она бы не стала относиться ко мне так хорошо, не угощала бы меня всякими вкусностями из дома, не болтала бы со мной на переменках, не искала бы предлогов побыть со мной подольше. Несмотря на это, пламя любви никак не хотело разгораться. Я знал, что положение у меня незавидное, что нам никогда не светит ничего достойного. Напротив, нас ждёт одно горе. Я не мог писать ей тоскливые любовные письма, не мог заставить её избрать тоскливую бедняцкую жизнь. Моя любовь, как спичка, вспыхнула секундным пламенем, но не зажгла лампады, не стала началом костра – она погасла кратким всполохом, не оставив и следа. Если бы я сам не затушил это пламя, его бы наверняка выкорчевали учителя и родители. В те годы, обнаружив шашни между учениками, детей строго наказывали и иногда даже выгоняли из школы. Моя первая любовь закончилась бесшумно и незаметно. Просто умерла своей смертью. Я чувствовал в глубине души, что не имею на неё права. Такая любовь, что не могла дать любимой счастья и радости, не имела права существовать.
Когда случилось это несчастье, я почувствовал новую волну неприязни к своей семье. Я винил во всём маму. Если бы только… если бы… если бы… Я придумывал бессчётные «если», от которых зависела моя судьба. Я тяжко вздыхал, роптал на небо и на людей и страшно сожалел, что родился в такой семье. Постепенно эта ненависть становилась всё сильнее, необоримой силой она пронзила моё слабое сердце, разбила и рассеяла все родственные чувства, которые внушала мне мама. Я не хотел возвращаться под этот разбитый вдребезги кров. Я не хотел видеть маму. Даже если мне приходилось с ней встречаться, я старался с ней не разговаривать. Я впадал в ярость по поводу и безо всякого повода.
Моё удивительное зазнайство, выросшее из жизненных трудностей, сделало меня жутко непочтительным сыном.
И в летние, и в зимние каникулы я не возвращался домой, а оставался жить в школе. Я не боялся, что дома меня заставят работать, нет. Я боялся, что увижу, как деревенские унижают маму, и стану ловить на себе их косые взгляды. Я вот-вот должен был стать взрослым мужчиной, но я не защищал маму с самоотверженностью взрослого или с преданностью ребёнка – я боялся, что подумают обо мне другие. Сейчас я часто спрашиваю себя: если перед лицом чужого угрюмого презрения я выбрал бегство, бросил маму на растерзание, то что стал бы я делать, если бы к горлу её приставили нож?
Стал ли бы смотреть широко распахнутыми глазами, как лезвие оставляет на её шее алую дорожку? Смотреть, как она падает под ножом? Очень быть может, что да. Я растерял всё своё самообладание, все свои человеческие чувства. Моя холодность, моя жестокость – разве они не резали маму, как сверкающий нож? Я не знал, какой болью отзывались в ней мои тогдашние поступки, но я определённо знал, как лезвие равнодушия и грубости входило в её сердце.
Я оставался в школе в качестве одного из членов охранного отряда и сторожил здание. Так не только удавалось избежать скуки и косых взглядов деревенских, но и получить матпомощь и тем самым немножко помочь семье. Кроме того, можно было читать в своё удовольствие. Летом это было легко, всё шло как по маслу. Но зимой, когда я не возвращался к родным даже на Новый год, я чувствовал, как виноват перед ними. Мне было неловко. Я ни разу не возвращался на праздник начиная с восьмого класса и пока не вышел на работу – шесть долгих лет. В школе для нас готовили на Новый год очень вкусную еду: рис, мясо. Нас было десяток с лишком, мы проводили время очень весело. А что же сестра и мама? Наверное, им было одиноко, сиротливо. Мяса на их столе не было ни тени. Не знаю, сколько лет они встречали праздник без мяса.