Я не хотел возвращаться домой. Мама только передавала мне рис и деньги. Когда сельские дети учились в посёлке или уездном центре, каждые выходные им обычно приходилось преодолевать больше десяти или даже десятки километров, чтобы вернуться домой и взять у родителей крупу, овощи и немного денег. В то время в школе-интернате сельские дети из богатых семей покупали еду в школьной столовой, а бедные ребята могли приносить рис и овощи из дома. Рис отдавали в столовку вместе с небольшой платой за то, что его приготовят. Из овощей к рису всегда шла квашенина: кислая капуста, редька, горошек, кукуруза, лук-татарка, острые перцы и разная ботва. Квашеные овощи не воняли и долго не портились. Их можно было без проблем оставить на полмесяца. Их ели с рисом из столовки. Зимой, когда было холодно, их зарывали в горячий рис и так подогревали. Со всего уезда собиралось много-много сортов этих кислых овощей. Где-то добавляли много ароматного масла. Где-то жарили их с солониной, выходило ещё ароматнее. Но, разумеется, большая часть была сделана вообще без масла и соли. Это были совсем небогатые трапезы, но их трудно забыть. Никто из ребят не прятал от других ничего и не ел втихомолку – все делились со всеми. Даже самую гадость пробовали всем миром.
Мама не могла каждую неделю привозить мне рис и овощи, ведь ей приходилось выкраивать из своих трудодней, чтоб прокормить меня и сестру. Но она всякий раз передавала мне очень вкусную закуску. Там было много масла – пахучего масла камелии и рапса. За год оно всё уходило в мою капусту. Мама с сестрой весь год готовили без масла – сковорода становилась от этого окислившейся и рыжей. Они пухли от голода.
Так, в каждодневных хлопотах, маму свалила болезнь. Она заболела инфекционным артритом. Лежала в кровати и не могла встать.
Мама пролежала больше года. Я ничего об этом не знал. Мама велела сестре не говорить мне. Она боялась, что я расстроюсь, начну переживать и беспокоиться, стану хуже учиться. Мы жили в страшной глуши, и мне неоткуда было узнать новости о маме. У сестры не было денег на учёбу, и ей пришлось бросить школу. Моя старшая сестра оставила мужа и с детьми приехала ухаживать за мамой на целых два года.
Ничего этого я не знал.
Я очнулся, только когда маму засадили за решётку по статье «тунеядство».
В конце семидесятых – начале восьмидесятых реформы в Китае только начинались. Те, кто был посообразительнее, использовали разрыв между городом и деревней и дисбалансы регионального экономического развития: они покупали и продавали товары, спекулируя где только можно. Такое поведение считалось тунеядством; их обзывали спекулянтами, разрушавшими порядок социалистической рыночной экономики. Некоторые люди, которые не покупали и не продавали товары, но часто делали всякие вещи на продажу, тоже считались злостными тунеядцами и спекулирующими элементами. Их критиковали.
Уж не знаю, что это было за преступление. Но только всех этих людей скопом называли бездельниками и дармоедами.
В тот день наш комиссар Кун Цинлян пришёл в школу и сказал мне, что маму схватили и я должен пойти к ней. Он сказал, что это он сам изловил её: в уезде объявили кампанию по поимке отходников. Кун не мог пойти на злоупотребление. Он просил меня простить его. Я спросил его, в чём дело. Он рассказал, что ему донесли на маму: она больше года лежа прикованная к постели, а когда поправилась, то не пошла на работы, а продолжила прикидываться больной, тунеядствовала, шастала везде с палкой, позорила социализм.
Услышав все эти страшные обвинения, я, воспитанный в традициях социализма, славный мальчик, отличный ученик, «передовик учебного производства», не знал, куда деться от стыда. Как она могла? Я непременно должен был вернуться в коммуну и спросить её, в чём дело.
От школы до коммуны было всего несколько сот метров. Я жутко боялся, что учителя и ребята узнают, что маму схватили как тунеядца. Совесть моя была неспокойна. Я испытывал страшную ненависть к маме, потерявшей всякий стыд, но, с другой стороны, боялся, что она сидит там голодная, а потому я сбегал в столовку, навалил там миску риса, потом одолжил у товарищей талоны на еду и положил сверху черпак мясной подливы. Я упрятал это всё в портфель и побежал прочь, поминутно оглядываясь по дороге, не обнаружил ли кто-нибудь мою тайну.
На большой плотине между школой и коммуной всё было разукрашено, как фонариками, цветами рапса. Поле было усеяно золотистыми точками. Мягкие щёточки весеннего ветра щекотали их, как ворсинки жёлтого ковра. Яркий цвет и аромат рапсовых цветов захлестнули меня и погребли под своими волнами.
Но я не поддался искушению, а бросился бежать, пронизывая благоухающее поле.
Коммуна была огромная. Там было пять-шесть зданий, двухэтажных деревянных домов. На первом этаже одного из них сидели арестованные. Все они ютились в одной большой комнате, и только мама сидела в одиночке, на втором этаже.
Когда я с едой замаячил в окне, она радостно поднялась на ноги, взглянула на меня и заплакала. Мама уже очень давно не видела меня.