– Ты пришёл, Сюэмин? – спросила она. – Это Кун прислал тебя? Я только замычал в ответ.
Я протянул ей еду через окно.
Мама не взяла её. Она сказала:
– Мама уже ела, Кун Цинлян покормил меня. Не смотри на него косо, он не по своей воле засадил меня сюда. Он ко мне очень хорошо относится. Ты погляди, их там всех заперли внизу в одной комнате, а меня посадили отдельно. Это всё Кун позаботился обо мне. И еду он мне принёс с мясом, да изрядный кусок – поболее твоего. Я уж наелась, оставь себе.
Я знал, что маме просто неловко есть мою стряпню, и сказал:
– Разве Кунов тюремный паёк вкуснее моей еды?
Я знал, что так она точно не откажется.
Мамины глаза увлажнились. Он указала пальцем куда-то вниз:
– Гляди, какую огромную миску притащил мне Кун. Мама даже не доела.
Я посмотрел куда она показывала и увидел на деревянном полу глиняную чашку, полную риса. Сверху и правда лежало немало мяса. Я знал, что мама так переживала, что не смогла съесть ни кусочка. В те годы, когда так много значения придавалось классовой безупречности, мама, выросшая в нищете, с детства скитавшаяся по разным деревням, всегда была на коне. Она никогда не бывала обижена по политической линии.
– Мам, я знаю, что ты не ела, – сказал я. – Поешь.
– Сынок, у меня кусок в горло не лезет. Я же не вредитель какой, не тунеядец. Я ни в чём перед вами не виновата.
– Если так, то почему тебя схватили?
– Попутали. Пройдёт пару дней, и меня выпустят. Мама ничего такого не делала.
– Если ты ничего такого не делала, чего было тебя хватать? Неужели хватают кого попало? Наверняка что-то не так.
Мама заплакала в голос:
– Сынок, я правда ни в чём не виновата перед партией и правительством, не виновата перед социализмом. Всё поклёп!
Я покраснел до ушей и запаниковал. Ведь я пришёл почти что тайком, а вдруг нас кто-то услышит или увидит? Куча школьников будут гулять по соседству после ужина!
Я изменился в лице и стал зло выговаривать маме:
– Ты совершила преступление, не стыдно тебе плакать? Боишься, что мои учителя и друзья не знают, что тебя схватили?
Мама, как провинившийся ребёнок, закусила губу, чтобы не заплакать. Из уголка рта потекла тоненькая струйка крови.
– Мам, если набедокурила, нужно всё честь по чести рассказать, – сказал я. – Председатель Мао учит нас: к признавшим свою вину следует подходить снисходительно, а к сопротивляющимся – строго.
Мама смотрела на меня с обидой и мольбой:
– Сынок! Я ничего такого не делала, меня жизнь заставила, всё ради тебя, родной.
– Так, хватит, я тебя не заставлял идти на преступление.
Тут к нам подошёл Кун Цинлян и, увидев, как я разговариваю с мамой, гневно закричал:
– Так её схватили именно из-за тебя! Если б не заработки на вашу с сестрой учёбу, она бы не заболела! Если б не твоя страсть к учёбе, разве она оказалась бы за решёткой? Если не из-за тебя, то из-за кого? Совести у тебя нет! Будешь так с матерью разговаривать, и тебя засажу в каталажку!
Я робко понурил голову и загудел:
– Если она не виновата, какого чёрта ты её схватил?
Мама быстро вытерла слёзы и стала извиняться за меня:
– Сюэмин ещё малец, ничего не смыслит, не кричи на него.
Кун Цинлян уставился на меня:
– Убирайся к себе в школу, нечего здесь мать доводить! Не знаю, где ты там и чему выучился, совсем стыд потерял!
– Мой Сюэмин – лучший ученик во всей школе, – вставила мама.
Кун с пренебрежением заметил:
– А что толку-то? Ведёт себя с матерью как свинья. Да будь он хоть первый во всём мире – пусть валит отсюда!
Я не двинулся с места, и он заорал во всю глотку:
– И жратву свою забери! О твоей матери я сам позабочусь!
Я невольно вздрогнул от его грозного вида, быстро прихватил миску с палочками и бегом бросился в школу.
Я всегда побаивался ходившего с оружием Куна. Видя его свирепость, я весь скукожился, как мышь перед кошкой.
Маму выпустили через день. Когда Кун Цинлян звонил в производственную бригаду, секретарь партячейки Шан Ханьин орала на него благим матом: «Ты что, ослеп?! Кого хватаешь? Ты что, Сюэминову мать в лицо не знаешь? Выпускай скорее! Безо всякой причины засадил в кутузку одинокую женщину – как мне теперь в глаза людям-то смотреть? Если не выпустишь, чтоб я тебя здесь больше не видела!»
Ханьин была его женой, ответственным работником бригады, и её слова сыграли решающую роль. Как партсекретарь, она лучше всего представляла, кто чего стоит.
Слухи о том, что маму засадили в кутузку, очень быстро добрались до школы. Шила в мешке не утаишь. Меня в школе знала каждая собака, а потому удивительные новости о том, что Сюэминову мать посадили как тунеядца, разорвались на школьном дворе, как граната. Только я один думал, что никто ничего не знает.
На второй день после того, как маму выпустили, во время вечерних занятий один из школьников по имени Ван Цзыцзэ вдруг встал и сказал:
– Ребзя, у меня шикарные новости, давайте расскажу!
Все наперебой стали его спрашивать, в чём дело.
Ван показал на меня пальцем:
– Сюэминова мамка – преступница! Её засадили в каталажку!