Удивлённые взгляды и шёпот друзей, как бесчисленные лезвия, вонзились мне в грудь. Я испытал небывалый стыд, который навылет прошёл через сердце. Вся слава, всё почтение, весь авторитет, которые я успел заработать в школе, пошли прахом и были преданы забвению.
Я в полной растерянности смотрел на друзей, словно моля о помощи.
Потом я опустил голову. Мне страшно захотелось выбежать из класса и забиться в глубокую нору.
Наконец меня захлестнула волна гнева.
Я злобно вскочил на ноги и, скрежеща зубами, швырнул в лицо Ван Цзыцзэ:
– Сука ты! Ёб твою мать!
Ван заверещал:
– Да как ты смеешь? Твоя мать вообще непонятно кто! Изображаешь тут из себя пай-мальчика…
Я подбежал к нему, схватил его за шиворот и, тыча ему в нос, прогремел:
– Да какое тебе дело?! Если ты такой умный, сам бы уже был первым учеником во всей школе! Просто сохнешь от зависти, вот и решил опоганить меня! Твоя мать – вот кто настоящая контра! Помещица! Вредительница! Правоуклонистка!
Ван почувствовал, что наступил мне на любимую мозоль:
– Какого чёрта ты несёшь это о моей матери?
– А ты?
– Так твоя и впрямь такая.
– И твоя тоже!
– Да все видели, как её поймали!
– И твою все видели!
Ван понял, что у меня на всё найдётся ответ, и задохнулся от злости:
– Ёб твою мать, Сюэмин!
Я вмазал ему по лицу и заорал:
– Сто раз ёб твою мать!
Потом я, ничего не слушая, выволок Вана из-за стола и стал лупцевать.
Он был самого маленького роста в нашем классе, совсем не чета мне. Не успели ребята опомниться, как парой метких ударов я уже уложил его на пол. Он не мог подняться.
Я очень долго не дрался, и вся моя злоба вышла с этими ударами. Из-за этого я написал учителю первую в своей жизни объяснительную.
По всему казалось, что я бился за мамину честь, но на деле я сражался за своё доброе имя.
Казалось, что я победил, но на деле проиграл.
После этого случая я считал, что мама опозорила меня перед всеми, я стыдился самого себя и не смел смотреть людям в глаза. Хотя я по-прежнему был «передовиком учебного процесса», был осыпан славой и почётом, в глубине души я разбил себя вдребезги.
Я не позволял больше маме приходить ко мне в школу.
Вместо неё это делала теперь моя сестра.
Я был цветком рапса, опалённым весенним солнцем, что осыпался до всякого цвета.
Много лет спустя, когда я поступил в университет, сёстры рассказали мне, почему маму тогда арестовали.
Это было самое чёрное время её жизни.
В тот год зимой все дни словно бы сгустились в один сплошной холод. Снег слоями ложился на землю, и его покрывала ледяная корка. Ночь за ночью неистовствовали морозы, и весь мир был скован студёным безразличием. Слои снега были твёрдыми и прочными, как стальная оболочка. По краям крыши, по веткам и отвесным утёсам бежали сосульки, похожие на ростки бамбука. Листья, травы, овощи – всё покрылось коркой льда, как ледяным панцирем. Больше полумесяца снега сковывали горы, птицы совсем пропали. Было холодно так, что кожа на ушах трескалась. Холод промораживал до глубины души.
Горожанам всегда кажется, что царство холода и стужи невыразимо прекрасно. Нет обычной грязи, не слышно шума, есть только необозримая чистота, нескончаемый покой, красота, лишённая границ. Но в мирной, опрятной деревне эта погода не может длиться бесконечно долго. Иначе вся красота разорвётся в клочья, станет уродливой – жизнь деревни оцепенеет, вымерзнет насмерть.
В такую погоду невозможно работать. Никто не работает. Тот, кто сидит дома и жжёт яркий огонь, никак не может согреться, а кто выходит из дома на мороз работать, рискует погибнуть от холода или разбиться насмерть на скользкой дороге.
Бригадир весь издёргался от мыслей, что никто не кормит волов и скоро они околеют от голода. Никого не удавалось уговорить пойти косить траву.
Наша деревня пряталась в высоких, крутых горах, окружённая со всех сторон отвесными утёсами. При малейшей неосторожности путник рисковал расшибиться в лепёшку. В такую погоду выходить на покос было равносильно самоубийству.
Но мама под снегом и ветром отправилась в горы. Всё потому, что бригадир обещал ей дополнительный заработок, если она поможет коллективу в такой трудный момент. Это обещание наполнило её, униженную и оскорблённую, новой сияющей надеждой. Заработать больше единиц означало получить в конце года больше зерна – лишнюю ложку риса для двух её детей. Мама и старуха-помещица с радостью приняли на себя обязанность ухаживать за десятком бригадных волов. Ещё важнее было то, что мама, как и старуха-помещица, считала, что тем самым бригадир и коллектив выражают ей своё доверие. Обычно никому не разрешали даже близко подходить к волам, к этому общему имуществу коллектива. Боялись – вдруг какой злодей решит отравить их? Мама гордилась тем, что ей выпала такая честь.