– Это мне на свадьбе дали гостинчик, выкурить за счастье молодожёнов. Жалко было так оставить.
Я швырнул сигареты на землю и принялся остервенело топтать их.
– Да это говно, а не сигареты! – орал я. – По юаню пачка, а ты всё равно жлобишься! Ещё не хватало из себя чахоточную сделать – за один юань-то! Вот и поглядим тогда, кому «жалко» будет!
– Обидно не выкурить хоть парочку.
– Нечего мне тут долдонить одно и то же, да ты просто захотела – вот и всё! Женщина, а куришь! Позорище! Ты где видела таких женщин? И сколько из них приличные? Кто пьёт и курит – та точно гулящая. Или больная на всю голову. Разве ж это женщины!
Мама заплакала:
– Будет, Сюэмин. Я больше не буду, я ж не курящая.
– Если так, то где остальные сигареты со свадеб? Куда ты их дела?
Я начал подозревать, что мама давно курит.
– Я их сразу раздаривала.
– А что ж сейчас не подарила?
– Забыла, видит бог! Так и привезла их с собой. Кто ж знал, что ты так взбеленишься!
– Это я-то взбеленился? Да я за тебя беспокоюсь! Приучишься ещё курить на старости лет, да в гроб и ляжешь.
– Знаю, сынок, я виновата. Больше не буду.
Мама так извинялась, что мне стало неловко кричать. Я плюхнулся на диван, но внутри всё клокотало.
Мама постояла немного передо мной, не зная, куда себя деть, а потом взяла веник и хотела подмести там, где я растоптал сигареты.
Я всё думал про то, что она потащилась в деревню несмотря на мой запрет и ещё вздумала курить при мне. К тому же меня бесило то, что она себя нагружает. Когда я увидел, как мама взялась за веник с совком, то не выдержал и снова заорал:
– Что ты тут метёшь?! Что, у меня у самого рук, что ли, нет?!
Мама бросила на меня быстрый взгляд. Потом, как нашкодивший ребёнок, который хочет как-то загладить свою вину, но не знает как, она замерла, опустила голову и снова начала мести.
Я вскочил, подлетел к ней и вырвал у неё из рук веник с совком.
– Сказано же тебе: сам подмету! – гремел я. – Какого чёрта ты творишь? Делать нечего, да? Если нечего делать, пошла бы подмела на улице!
Мама обиженно заплакала:
– Всё ему не так, вы поглядите. Я всего-навсего сигаретку выкурила, тоже мне смертный грех!
Когда мама разрыдалась, мой голос помягчел. Я больше не орал благим матом, а спокойно сказал:
– Нет, не грех. Обидел тебя? Думаешь, я тебе из вредности запрещаю? Сама посуди, сколько раз за год ты болеешь? А ведь это наркота, это опиум. Выкуришь одну – на день раньше умрёшь! Это-то ты понимаешь?
Мама заплакала:
– Если так, то чего ж все курят? Я знаю, я тебя раздражаю. Дом мой продал – мне даже голову преклонить негде!
– Я ж ради тебя его и продал. Если бы ты сидела там по-прежнему одна в Лянцзячжай, то с твоими болячками мы бы даже не узнали, когда б ты отправилась к праотцам!
Мама, всхлипывая, ответила:
– Если ты так ко мне относишься, то лучше б я померла.
– Как я к тебе отношусь? Сыта, одета, довольна, чего тебе ещё надо? Чтоб я тебя на руках носил, как императора?
– Нет, чтоб ты не орал на меня, не свирепствовал. Относился бы ко мне получше.
Сказав это, она обтёрла слёзы и молча, потерянно ушла в свою комнату. Мама заперлась там и долго не выходила.
Глядя на мамину одиноко удаляющуюся спину, я тут же пожалел обо всём. Стоило ли впадать в такую ярость, так хамить и метать громы и молнии из-за одной сигареты? Ведь это была моя мама, а не какая-то девица из весёлого квартала, почему я вообще вспомнил о весёлых кварталах? Из-за копеечной пачки сигарет я опоганил всю мамину жизнь. Разве люди так себя ведут?
Я как-то подсознательно воспринимал курящих и выпивающих женщин как распущенных, непотребных женщин лёгкого поведения, продающих свою привлекательность, отбросив все традиционные приличия. Но кто сказал, что алкоголь и сигареты – чисто мужская прерогатива? Кто сказал, что женщинам нельзя курить и пить? И вообще – кто выдумал, что курящие женщины какие-то не такие – бесстыдные, неженственные? Только такой идиот, как я, Пэн Сюэмин, мог так считать! Мне хочется искренне попросить прощения у всех курящих и выпивающих женщин. Я вёл себя непочтительно по отношению не только к маме, но ко всему женскому полу.
В своей жизни я много перед кем извинялся, склонял покорно голову, признавал поражение, но перед мамой – ни разу. Перед лицом мамы я казался себе жутко важным, а перед другими – недостойным. Мой рот был словно специально создан добиваться расположения чужих людей и враждовать с мамой. Отчего я никогда не понимал её любви, не думал о её горечи? Отчего не шёл ей навстречу? Разве я родился для того, чтоб быть ей врагом, заставлять её плакать и страдать?
По мне плакала добрая трёпка.
Когда я открыл дверь, на пороге вырос мужчина средних лет и робко спросил:
– Сюэмин?
Я не узнал его и растерянно кивнул в ответ. Он был худой и длиннолицый.
Мужчина не знал, как ему себя вести, растерянно потирал руки и улыбался.
Из кухни тут же вынырнула сияющая мама:
– Сюэмин, это же деревенский староста из Сябучи, наш старина Хуан.
Из Сябучи? Что он здесь забыл? Шестое чувство подсказало мне, что без мамы тут не обошлось, и у меня сразу же заболела голова.