— Не смей говорить об этом! Как у тебя только язык поворачивается! К тому же ты, кажется, забыл, что эту жертву — или, может, лучше назовем ее взяткой? — ты использовал не только для защиты диссертации, но и в качестве удобного предлога для разрыва со мной. Здесь тоже можно будет очень удобно избавиться от меня как от опасного свидетеля — ты же первый и ославишь меня как помешанную, чтобы никто мне не верил, если мне вдруг когда-нибудь придет в голову вывести тебя на чистую воду.
— Никогда! Клянусь тебе, я никому и слова не скажу, напротив, буду везде объяснять твое состояние минутным порывом человека, сломленного горем. Состояние аффекта не является болезнью, сумасшествием.
— Твои клятвы не стоят ломаного гроша.
— Но это единственный выход! Ну, пожалуйста! Я прошу тебя! Я умоляю!
— Однажды я все это уже слышала.
— Я по гроб жизни буду тебе обязан. Буду оказывать тебе любую помощь, любую поддержку, о чем бы ты ни попросила. В больнице, если что — тьфу-тьфу-тьфу, конечно, — все и для тебя, и для твоих близких, даже друзей всегда все будет бесплатно и по высшему разряду.
Володя снова встал на колени и попытался поцеловать Анжеле руки, но она резко отдернула их и отскочила сама, как будто перед ней была змея, а не просящий о помощи мужчина.
— Только без всего этого! Мне одного раза вполне хватило! Сядь обратно на табуретку, пожалуйста.
— Хорошо, как скажешь. — Володя покорно вернулся на свое место. — Что мне сделать, чтобы ты согласилась помочь мне?
Анжела молчала и даже не смотрела на него.
— Ты только представь, чего я лишусь, если ты не поможешь мне. Всего, чего я так долго и таким трудом добивался…
— Скажи лучше, таким обманом и пренебрежением к чужим страданиям.
— Прости! Прости меня! Это, к сожалению, единственное, что я могу сказать тебе, потому что оправдания мне, я знаю, нет. Но то что я лишусь жены и должности главврача — еще далеко не все. Ты же должна понимать, как тяжело быть изгоем, опозоренным перед всеми, всеми осуждаемым в маленьком городе. Мне нельзя будет даже здесь остаться. Я не найду приличной работы. Меня просто затравят!
Анжеле невольно вспомнился рассказ соседки по купе про затравленную до смерти девушку, и она передернула плечами.
«Боже мой, неужели, если я откажусь, его постигнет такая же участь? И я буду виновата в этом? — с ужасом подумала девушка. — Да нет, что же я такое выдумываю? — опомнилась она. — Володя прекрасно разберется с этим — уедет себе в Питер, да и дело с концом».
— Не говори чепухи. Ты отлично сможешь жить в другом городе, например, в Петербурге.
— Там я никогда не выбьюсь в люди, навсегда останусь выскочкой из провинции.
— И это глупости. Многие провинциалы живут там куда лучше коренных жителей.
— Формально — да. Но ты не понимаешь, несмотря ни на какие деньги и должности в приличном обществе, на меня всегда будут смотреть как на чужого, пришлого.
— Ты слишком многого хочешь. Извини уж за грубость, но, как говорится, и на елку влезть, и пятую точку не уколоть — нечестно, подло поступать и быть принятым в хорошем обществе невозможно. Не находишь?
— Ты права. Но тогда тем более мне необходимо иметь возможность нормально жить здесь. Или ты действительно хочешь отомстить мне, смешать меня с грязью, отправить на самое дно? Извини и не восприми это как наглость, но я в это никогда не поверю. Ты слишком добра, слишком хорошо умеешь понимать беды других и сочувствовать им.
— Не подлизывайся. Не поможет.
— Зачем ты притворяешься? Зачем так резко разговариваешь со мной? Это неестественно для тебя, и ты сама это знаешь.
— Ты так обидел меня, что, честно говоря, мне и притворяться-то особенно не приходится. Да ты и сам понимаешь, что просишь очень многого, при том что не в праве рассчитывать вообще ни на что.
Не найдя что ответить, Володя просто умоляюще посмотрел на Анжелу.
«Как они все похожи, когда просят, — подумала девушка, вспомнив взгляд Игоря, когда он пришел к ней извиняться, и глаза уже почти совсем забытого доцента Андрея Ивановича, когда он говорил, что не бросит ради нее детей, и тоже молил о прощении».
Анжела отвернулась и молчала, нарочито рассеянно глядя в окно. Но Володя был прав: мстительность была органически неприемлема для нее.
— Я подумаю, — наконец повернулась она к нему. — А теперь уходи.
Володя встал, благодарно посмотрел на нее, хотел было пожать или поцеловать руку, но замялся, еле слышно пробормотал: «Спасибо», и вышел. Анжела не двинулась с места, пока не услышала, как щелкнула входная дверь и на лестнице не раздались торопливые шаги. Тогда она присела на табуретку, облокотилась на стол и устало положила голову на руки.
— Ну, что? Почему ты так долго?! Я уже не знала, что думать! Все нормально? — Полина не давала вставить подруге ни слова, засыпая ее вопросами и не дожидаясь ответа.
