Вера положила трубку и прямиком отправилась в туалет. Больше никаких условностей. Все дозволено: блевать, плакать, жалеть себя, жалеть папу, жалеть маму, ругать себя, ругать маму. Кто-то из них двоих виноват, что папа хочет уйти. С кем-то из них двоих папа не захотел остаться. Выпустив из себя больничный обед, Вера без сил повисла на холодной раковине. С длинными паузами на отдых умыла лицо и прополоскала рот, сплюнув застрявший в зубах кусочек уже не опознать чего. В зеркале показались желтое лицо и синие губы. Горло жгло, желудок волновался и прыгал, серая муть наползала на зрение. Плохо, очень плохо. Вера увидела вырезкой из фильма, как упадет, ударится виском об угол кафельной плитки и мелкими брызгами разлетится кровь. Обязательно нужно устоять. Она навалилась всем весом на раковину, чтобы удержать отяжелевшее тело. Фаянсовое основание раковины захрустело, но выдержало. Дыхание свистело, вздох обрывался как будто на середине. Вера испугалась, потому что не могла нормально вздохнуть. Стала молиться, обещать, что, если сейчас не упадет, больше так делать никогда не будет. Господь помог, сказал бы папа. Она не упала. А потом долго дышала в открытую форточку коридора и решила, что это последний раз, когда она делает себе плохо по собственной воле.
Маме она рассказала про папин побег в тот же день. По примеру Артема Николаевича предложила выйти на улицу и присесть на лавочку для серьезного разговора. Как можно более спокойным тоном она передала маме содержание телефонного разговора с папой, дважды повторив, что он ей обязательно позвонит, как только доберется.
– И он сказал все это тебе? Отлично просто!
Почему-то больше всего маму разозлил способ передачи сведений, а не сами сведения. Вера считала себя вполне надежным гонцом и не понимала, в чем проблема.
– Он сказал, что ему плохо, – она пыталась оправдать папу перед мамой и перед самой собой.
– Да, дочь, ему плохо. Он капитально болен. И давно. Я просто не хотела тебя расстраивать перед турниром.
– Не делай так больше. Не обманывай меня, – после паузы попросила Вера.
– Хорошо, не буду.
– А что случилось после больницы?
– Он перестал принимать таблетки, оказывается. Мать его надоумила или сам решил, не знаю… И ему везде стали мерещиться знаки. Пошел на кладбище, там нищий сидит у церкви, вроде как знак войти. Вошел. В церкви отпевают умершего, папа говорит: вот, мол, и меня скоро отпоют. В общем, кругом знаки и символы. А если он не будет лекарства принимать, то мало ли что еще ему эти символы скажут.
– И что нам теперь делать, мам?
– Не знаю, дочь. Думаю, что любить его и жалеть, – слабой улыбкой ответила мама.
В тот же день после разговора на лавке было решено ехать домой. Мама надеялась застать папу и отговорить его прятаться от болезни за толстыми стенами монастыря. Вера понимала желание папы сбежать, она мечтала о том же, поэтому с радостью поддержала идею покинуть больницу. Уколов от бешенства осталось всего два, сделать их можно и в Саратове. Для восстановления пальцев врач рекомендовал продолжать лечебную гимнастику, но никакие процедуры с ней уже не проводили. Рука оставалась безответна ко всем манипуляциям, но все врачи в один голос твердили, что это ничего не значит.
Для прощания с больничными обитателями мама купила три упаковки конфет – две соседкам и одну врачу – и велела Вере подарить. Перед сном накануне отъезда Вера размышляла, как бы половчее это провернуть. Что бы сказать такое милое и приятное, а потом закрепить слова благодарности конфетным презентом. Утром она медленно собирала вещи, которых было всего ничего, и поправляла шуршащий пакет со стопочками конфетных коробок, как бы извещая палату о предстоящей радости. В течение утра повода внезапно достать эти коробки не представилось, Вера дотянула до последнего и перед самым уходом сказала в воздух палаты: «Всем до свидания! Выздоравливайте!», положив две упаковки конфет на свою тумбочку. Вышло нелепо, так что второй раз за день она позориться не захотела и последнюю коробку конфет для врача выбросила в урну при выходе из больницы. Мама заходить прощаться не стала, ждала у калитки, так как опасалась неприятного разговора с бровастым доктором и просьбы дать телефончик. На вопрос о конфетах Вера ответила, что врач поблагодарил за подарок.
В вагон загрузились всей честной компанией. Вера и мама ехали в одном купе, Артем Николаевич ехал в соседнем. Между ними как будто действовало негласное правило: не упоминать собак и папу. Вера прорыдала из-за папы всю ночь накануне и поддержала правило, хотя чувствовала себя маленькой предательницей. Артем Николаевич большую часть поездки проводил в своем купе, но заходил на чай или на обед. Они с мамой тихонечко беседовали, вспоминали общих знакомых и обсуждали, куда еще стоит заявить, чтобы наказать виновных в происшествии с Верой. Артем Николаевич много и по-дурацки шутил. Вера заметила еще в больнице, что тренер много шутит при маме. А при Вере – нет.