Через три дня после зачисления оплаты контора выдала ей под роспись жирную папку документов, вспученную от тяжести юридического языка. Белые листы покрывали росписи ссылок на многочисленные законы, подзаконные акты и подпункты. Маме понравилась основательная тяжесть бумаг. Она поблагодарила юристов, аккуратно уложила бока папки в пакет и поверила, что скоро все обидчики будут наказаны. Подготовленные юристами документы полагалось отправить во всякие ответственные службы и ждать ответа на домашний почтовый адрес.
После воображаемой победы над обидчиками мама простила Артема Николаевича. Неожиданно для всех она сменила гнев на милость, перестала трястись при упоминании его имени и всю вину за происшествие возложила на организаторов турнира. Может, повлияло, что Артем Николаевич приходил проведать Веру каждый день. Женщины в больничной палате уже привыкли к его визитам и суетиться при появлении перестали. Тренер приходил обычно после завтрака, приносил вкусняшки по запросу Веры или новые прописи, они беседовали о партиях и играли вслепую – садились рядом на лавочке во дворе, закрывали глаза и называли вслух ходы. Гуляя по больничному двору, ходячие пациенты слышали шифрованные послания: конь на дэ-шесть, ладья бэ-один, неплохо, вариант Маршалла из партии Непомнящего с Карлсеном. Кто-то из игроков хмыкал или вздыхал, а сыграв партию, они молча пожимали друг другу руки и улыбались своим особенно удачным ходам на воображаемой доске.
Иногда Артем Николаевич и мама приходили навестить Веру одновременно. Тогда они смешно заканчивали фразы друг за друга, часто выходили покурить за территорию больницы и обсудить, как продвигается восстановление Веры. Причем саму Веру о ее самочувствии никто не спрашивал. Минут через сорок они возвращались тихие и утомленные беседой, как будто договорились о чем-то важном. Веру эта идиллия в больничном блоке настораживала. Особенно странная безмятежность маминого лица. По совокупности факторов она решила, что пора звонить папе. Она могла бы позвонить и раньше, но не была готова услышать его сумасшествие собственными ушами. А теперь готова. Думала, что готова.
Вера настраивалась на разговор с самого утра. Чтобы никто не помешал, выбрала паузу между визитами доктора и санитарок, взяла телефон и пошла на улицу. На звонок папа ответил почти сразу, после второго гудка.
– Алё! Привет, дочь.
От папиного нежного «привет, дочь» Вера захлебнулась заготовленными словами.
– Привет, пап! Это я. Прости, что не звонила. Я ужасно соскучилась! А почему ты не звонил, а?
– Не мог, дочь, извини. Я в больнице был, а там телефоны отнимают.
– Я тоже в больнице.
– Я знаю. Как рука?
– Правая не работает, тренирую левую.
– Это правильно, пригодится. А как мама?
– Да хорошо. Приходит каждый день. И тренер тоже. А ты-то как?
– Ничего, дочь, сойдет. После больницы было получше, потом опять похуже. Я сходил в храм, навестил могилку Егора… Помнишь друга моего школьного?
– Да. – Как не помнить, подумала Вера. Он во всем и виноват, прорицатель сраный.
– Ну вот. Выпил там сто грамм за упокой души, подумал о своей жизни и понял, что делать дальше. Я маме еще не говорил, скажу пока только тебе. Дочь, я уеду. Поеду в Тверь. – Он сделал паузу, подождал реакцию и, не дождавшись, продолжил: – Там есть один знаменитый монастырь, стоит на острове, а вокруг огромное озеро, почти как море. Хочу там за садом ухаживать, ремонтировать мелочь всякую, ходить на службу. То есть помогать трудом. «Трудник» называется. Понимаешь?
– Нет. Ты что, насовсем уедешь?
– Нет, не насовсем. Пока не станет лучше. Если захочу, смогу уйти в любой момент.
– А ты захочешь?
– Я не знаю. Но знаю, что здесь остаться не могу. Плохо мне, дочь. Тревожно и страшно. И так каждый день. Даже во сне. Понимаешь?
– Да, – еле слышно прошелестела в трубку Вера.
– Пожалуйста, передай маме. Я когда доеду до места, ей еще обязательно позвоню.
– Хорошо.
– Прошу, не обижайся на меня. Я тебя очень люблю и надеюсь, что ты приедешь меня навестить, когда устроюсь. А рука починится, точно тебе говорю. Не переживай из-за этого. Слава богу, что обошлось. Правда?
– Да.
– Да. Пора мне, дочь. Позвоню через пару дней.
Вера уже не могла говорить, давилась слезами и слушала.
– Не обижайтесь на меня. Люблю и целую! Пока, дочь.
– Пока, пап.