– Папа, я в закрытом отделении. Я не могу никуда пойти. Если только ты не собираешься, наконец, вытащить меня отсюда.
На линии воцарилось молчание.
– Папа? Ты собираешься помочь мне выбраться отсюда или нет?
– Я пытаюсь, Вайолет. Но я не знаю, какой помощи ты от меня ожидаешь, если ты утаиваешь от меня информацию.
– Это мама утаивает информацию. Ты должен противостоять ей.
– Мы с тобой очень разные люди, Вайолет. Я не думаю, что, если начать раскачивать лодку, это сильно поможет делу.
– Это не раскачивание лодки, папа. Это называется коммуникацией. Ты можешь задавать вопросы. Другие люди делают это постоянно. Другие люди не живут в вечном страхе перед чужой реакцией. И не нервничают постоянно оттого, что у них могут быть проблемы.
Выкуривая первую за день сигарету, Вайолет волновалась, что была слишком резка с отцом. И все же она была обескуражена его нежеланием признавать тяжесть ее положения. То немногое, о чем они говорили с тех пор, как она оказалась в больнице, касалось либо Роуз, либо его самого, а именно – его трезвости или срывов.
Когда Дуглас уже спросит ее, каково это – оставаться в месте, где на койках ремни для фиксации всех конечностей. С пациентами, среди которых были «свободно говорящие» на тарабарщине и любители мастурбировать на публике. Когда он собирался извиниться за то, что вез ее в больницу пьяным? Или спросить, что она помнила о вечере той пятницы? Она была отлучена от своей жизни. И какой бы дерьмовой ни была ее жизнь, как бы ни хотелось ей отказаться от нее, здесь все-таки было паршиво. Жизнь в больнице не похожа на жизнь. Она напоминает аэропорт – какое-то расчеловечивающее транзитное пространство, где задерживаются рейсы и большинство людей относятся друг к другу с меньшим вниманием, чем к своему багажу.
Вайолет слушала утреннее пение птиц и недоумевала, почему больничный персонал не рассматривал курение как «суицидальное поведение», когда услышала щелчок зажигалки «Zippo» – проснулась Эди.
– Доброе утро, солнышко.
– Вайолет? Это же ты? – Глаза Эди были более стеклянными, чем когда-либо, а следы подушки на щеке делали ее кожу похожей на разваренное мясо.
– Это я. Ты в порядке?
– Да, мне действительно надо с этим завязывать. – Эди помахала сигаретой. – У меня такая зависимость, что я выкуриваю утреннюю сигарету даже раньше, чем надеваю линзы.
– Ты уже когда-нибудь бросала?
– Один раз. Было не так уж плохо. Но я по-настоящему скучала по утренней сигарете. И по послеобеденной. – Она скорбно вздохнула. – И по сигарете после секса. И когда очень скучно. А еще во время учебы и за рулем.
– Звучит так, будто бросить – сущий пустяк.
– Если не считать разрыва отношений с моей матерью, это было самое сложное, что я когда-либо делала. Почему так тяжело расстаться с чем-то, даже если ты знаешь, что это что-то – медленно растущий рак?
Не распознать сарказм было совсем не похоже на Эди.
– Ты точно в порядке? – спросила Вайолет. – Тебе опять поменяли лекарства?
Эди покачала головой:
– Нет. Все хорошо. Извини. Похоже, в последнее время я способна только на два настроения – подавленное или раздраженное.
– Да и я тоже, – ответила Вайолет, затушив сигарету об обратную сторону сиденья кресла. Она уже совершила ошибку, пытаясь раздавить окурок больничным шлепанцем, и получила опаленный круг на подошве.
– Почему? Что случилось?
– Да ничего. Просто отец продолжает звонить и просить, чтобы я рассказала ему о чем-то, что касается всех, кроме меня. – И она пересказала Эди разговор с Дугласом о социальной службе.
– Триангуляция, – грустно объяснила Эди, отгоняя дым от лица. – Именно так происходит общение в дерьмовых семьях. Вместо того, чтобы говорить друг с другом напрямую, все происходит через третью сторону. Если один человек контролирует всю информацию, он может лгать и настраивать остальных друг против друга. Дай угадаю, обычно твоя мама играет в семье роль переводчика? – Вайолет кивнула. Она не переставала удивляться тому, насколько хорошо Эди инстинктивно понимала Херстов.
– Возможно, твой отец обращается к тебе, потому что боится расстроить ее.
Вайолет никогда раньше не задумывалась о том, каким образом Джозефина прочно заняла место в центре отношений остальных членов семьи. Она не только поощряла конкуренцию между Вайолет и Роуз, она также сделала почти невозможным для Вайолет узнать Уилла.
– Некоторые матери не способны любить, – сказала Эди, и ее голос прозвучал слишком агрессивно и громко. – Спроси любого фермера, и он скажет тебе, что некоторые мамы просто неспособны ими быть. Рождение ребенка делает тебя матерью не больше, чем покупка пианино делает тебя чертовым Бетховеном.
