Мама, мама полностью

– Моя мать. Эди считает, что она может быть нарциссом.

– Я не могу говорить о психическом здоровье человека, не встретившись с ним лично. И я не могу поставить диагноз никому, кто не приходит ко мне с желанием измениться и получить мою помощь.

– Этика, – кивнула Вайолет. – Я понимаю.

– Я могу сказать, и это более-менее общеизвестно, что нарциссическая мать – это одна из худших вещей, которая может произойти с ребенком. Ее неспособность к эмпатии, упорные заблуждения в толковании невысказанных, но настойчивых социальных сигналов ребенка, ее склонность чувствовать себя критикуемой, если ребенок выражает дискомфорт, ее отчаянная потребность выглядеть хорошей матерью в ущерб тому, чтобы действительно быть таковой… Все это серьезно нарушает развитие ребенка. Дети нарциссов склонны чувствовать себя виноватыми и опасными, даже если они никогда не пытались защищаться, никогда не совершали преступления.

Это был подходящий момент, чтобы заговорить о ноже.

– Я не совершала преступления против моего брата. Я готова понести ответственность за многое, но не за это. Я не занимаюсь тем, чтобы шинковать чьи-то руки. Но в какой-то степени я действительно чувствую себя виноватой. Потому что, хоть сама я и не причиняла вреда Уиллу, я долгие годы молча наблюдала за тем, как ему наносится вред.

– Какой вред?

– Он изолирован. Он задыхается. Он используется матерью, чтобы она могла чувствовать себя особенной.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову вмешаться?

– Нет. Со стороны это выглядело как любовь. Я даже завидовала Уиллу. А было время, когда я завидовала и Роуз. Казалось, они оба получали больше внимания и принятия, чем когда-либо получала я.

– Но была ли это действительно любовь?

– Конечно, нет. Это была эксплуатация. Это было насилие, которое подается под видом любви.

– Может быть, поэтому ты и боишься, что тебя увидят. Поэтому боишься настоящих отношений с сестрой. Ты боишься, потому что близость для тебя сродни насилию. Потому что, по крайней мере, если дело касается твоей матери, насилие – это единственная форма близости, которую ты знаешь.

– Значит, вы не думаете, что я патологическая лгунья?

Лицо Сары-певта осталось непроницаемым.

– Не имеет значения, что я думаю. Ты готова признать, что ложь – это то, с чем тебе приходится бороться?

– Не думаю, но я хочу узнать, является ли это моим диагнозом. Я узнала от нескольких друзей, что им звонила моя мать. Она сказала им, что меня диагностировали как патологическую лгунью.

– Вайолет, я не разговаривала с твоей матерью с тех пор, как ты поступила сюда.

Вайолет была рада, что задавала вопросы. Раньше она, вероятно, просто приняла бы свою «лживость» как данность и забилась бы в угол мучиться от груза ненависти к себе с косячком и стопкой буддистских книжек о правдивости в речи. Она бы, вероятно, признала, что от наркотиков у нее произошло неврологическое расстройство. Но сейчас она была готова выяснить, что скрывает Роуз и, возможно, ее родители. Джозефина хотела честности – она ее получит. Ее маленькая девочка была теперь не такой уж и маленькой.

– Это мой официальный запрос, – сказала Вайолет, вставая, чтобы передать Саре лист мелованной бумаги, на котором он был написан. – Я хочу выйти из больницы в течение трех дней или получить свое судебное слушание.

Ей нужно было вернуться к друзьям до того, как Джозефина устроит все так, что она останется без друзей.

Уилл с отцом вернулись от доктора Мартина в пустой дом. Куда бы ни отправилась в одиночестве его мать, она еще не вернулась, и без женской половины семьи Херст их дом на Олд-Стоун был давящим и жутковато-холодным, как мавзолей.

Уилл наблюдал, как отец включил какое-то низкопробное радиошоу и зажег все лампы на первом этаже. Но свет и звук ничуть не уменьшили неловкости, повисшей в кухне подобно запаху старого подгоревшего масла.

– Ну что, – сказал Дуглас, – займемся твоей учебой?

Уилл был потрясен, что отец собирается играть в его учителя.

– Бессмысленно делать это без мамы, – ответил он. – Я бы предпочел завтра начать все сначала.

– Уилл, если ты дома, тебе нужно учиться и соблюдать школьную программу. Это серьезное дело. Особенно учитывая, что сюда приходили из органов опеки. Мы должны быть в состоянии отчитываться о твоей успеваемости…

Гнев Уилла вспыхнул с новой силой. Напряжение, которое росло весь день, достигло, наконец, пределов его психики, и он просто вскипел.

– Послушай, папа, – ядовито подчеркнул он последнее слово. – Как учителю тебе далеко до мамы. У тебя нет ее терпения. У тебя нет ее энтузиазма и ее пытливого ума. И у тебя определенно нет ее знания предмета.

– Вот уж не знаю, как твоей матери удалось убедить тебя в том, что она – учитель года.

– Она университетский преподаватель.

– Насколько мне известно, нет. Ни разу с тех пор, как ее уволили.

– Мама сама ушла из университета Стоуни-Брук.