– Голова к концу дня кругом. Какая консультация? Иванова, что ли, опять хандрит?…
Наташа и Сосновский шли по коридору. Наташа хотела было войти в одиннадцатую палату, но Сосновский покачал головой – нет, не сюда. Наташа набрала уже хорошую скорость, чтобы дойти до конца коридора… Однако, оказавшись напротив комнаты, которую делила с сестрой-хозяйкой Прокофьевна, Саша произвел какой-то хоккейный прием, буквально втолкнув туда Наташу. И уже там обнял ее.
– Так, Саша, какого рода консультация тебе нужна? Пациент, я так полагаю, ты? – спросила Наташа, пытаясь между поцелуями глянуть в сосновские бессовестные глаза.
– Я – пациент! Я – больной. НЕИЗЛЕЧИМО, – счастливый от близости Наташи Сосновский шептал ей на ухо: – Я хронически влюблен. Постоянные рецидивы! Войдите в положение, доктор! Пожалуйста…
Кто бы мог подумать: какие ловкие руки могут быть у начинающего хирурга – и обнять, и халат расстегнуть, и по бедру скользнуть нескромно… А вот это уже лишнее. Наташа стала взывать к рассудку:
– Сашка, а ну-ка, пусти! В роддоме, между прочим, детей рожают, а не делают!
Испугать Сосновского не удалось – он просто выразил недоверие высказанному тезису:
– И где же тут логика, Ната?…
Наташа шлепнула его по рукам и по губам:
– Мальчишка!
На что Сосновский ответил не вполне адекватно:
– Обязательно!
Любимая женщина отстранилась:
– Что – обязательно?…
И тогда долгий поцелуй Наташи и Саши положил конец долгим разбирательствам.
Если бы влюбленные чуть-чуть напрягли слух, то до их ушей наверняка донеслась бы задушевная песня «Серебряная метель» в свободной интерпретации санитарки Прокофьевны. Если бы услышали песню – поняли бы, куда она идет, и сбежали бы из каморки за секунду до прибытия… Так ведь нет: опоздали. В комнату сначала ворвались звуки куплета: «Вино ему тогда головушку вскружило…», затем степенно зашла певица. Деликатно отвела глаза, аки посохом, громко стукнула шваброй и только потом тихонько закрыла дверь от посторонних глаз…
Наташа укоризненно посмотрела на Сосновского. Тот покаянно склонил голову. Наташа дернула его за ухо:
– Мальчишка…
…и решительно вышла в коридор, поправляя прическу. Пошла в ординаторскую, ни разу не оглянувшись. А Сосновский стоял, глядя ей вслед, и счастливо улыбался. Откуда-то издалека доносилась лирическая песня Прокофьевны…
Катя тревожно вглядывалась в карточный узор. Что скажет ворожея?
Тоня-Таро не выказывала признаков тревоги за ее судьбу:
– Ну, что, девочка. Все будет хорошо. Дом у тебя большой, и будет у вас прибавление в семействе… Хм, ну это и так понятно… Но не всегда была такая тишь-гладь и божья благодать. М-мм… В общем, все будет хорошо!
Катя заглянула в разложенные загадочные картинки:
– Так много карт, а ты так мало рассказала. А поподробнее можно?…
Тоня покачала головой:
– А вот и подробности: дом у тебя богатый, но раньше в нем было… Как бы тебе объяснить – пять перевернутых кубков – это… Негармоничные эмоции. Потери, огорчения… И вот еще… «Башня»: это шестнадцатый аркан. Это очень важно. Сейчас я тебе объясню: устаревшее, отжившее рухнуло и уже не возродится. Я бы так сказала: вы входите в будущее под грохот обломков прошлого!
Катя улыбнулась:
– А покажи, где хорошо?
Тоня широким жестом показала на карту с интересной картинкой: в солнечном кругу обнаженные фигурки мужчины и женщины:
– Вот! Лучшая карта – «Солнце»! Тихое счастье, стремление к свету, долгожданная радость…
Катя с симпатией посмотрела на голышей в круге солнца:
– Это я с мужем?
Но гадалка не спешила с таким простым выводом, напротив:
– Знаешь, это, вообще-то, символ чего-то юного, нарождающегося…
Кивнула Катя: до нее дошел смысл гадания!
– Ясно. Это дядя и племянница. В смысле, сын и внучка…
Тоня глянула на Катю с уважением:
– Оригинально трактуешь. В общем, все будет хорошо. Ну, честно – лучше не бывает.
У мамочки Алеси, которой гадали чуть раньше, пронзительно зазвонил телефон.
– Да? Слушаю тебя… Да что ты… Мама, говоришь? Но я вообще-то знала. Откуда? УЗИ показало!
И начала смеяться. Увидев, что все на нее смотрят, объяснила:
– Чудо какое-то! Муж сказал, что его мама денег добавила, завтра он едет кредит оформлять на новую машину…
– А? Говорила же я! – Тоня-Таро торжествовала победу. Не прошло и пяти секунд, как к ее кровати дружно устремились остальные мамочки…
Владимир Николаевич Бобровский собирался уходить домой, неторопливо шел по коридору отделения и, как Мороз-Воевода, обходил владенья свои.
Какая-то мамочка вела запоздалый разговор с мужем, прислонившись к стенке…
Дверь, ведущая в палату, полуоткрыта…
Прокофьевна, стоящая возле палаты Нины, тихо переговаривалась с медсестрой Светой.
– Эта Несмеяна, из одиннадцатой палаты, доплакалась-таки до спазмов… Успокоительное капаем теперь. В отдельную положили.
– Да уж, капризуля – так капризуля, – неодобрительно проговорила Прокофьевна. – Чуть что: где завотделением?… То – не так, это – не этак. Муж не угодил, мать плохая… Всем недовольна, весь мир против. Ну, и что?
– Что-что? Прокапаем, может, плакать перестанет…
Прокофьевна с осуждением покачала головой:
