Наташа все с тем же выражением лица подняла на Веру глаза, медленно отрицательно покачала головой и сказала:
– Нет, это не лотерея… Ты вот послушай:
– И главное, – таинственным голосом произнесла Наташа, – вот, взгляни…
Настала очередь Вере Михайловне поднимать брови:
– Что-что?… Кто это идет, в тебя влюбленный? – Вера встала и подошла к Наташе. Над лирическими строками виднелось посвящение: «Н. Б.».
– Откуда это у тебя?
Та рассмеялась с радостной растерянностью:
– В истории болезни нашла, в Шапочкиной.
Вера Михайловна посмотрела на Наташу недоверчиво:
– А туда кто положил? Не Шапочкина же?
Наташа развеселилась еще больше:
– Ума не приложу!
Вера посмотрела в потолок, что-то прикидывая. Обернулась к Наташе:
– А ты приложи, ум-то. У нас тут не густо с таинственными незнакомцами. Тем более, с поэтами. А стихи душевные, даже если кто-то из интернета скачал.
Наташа почувствовала минутное разочарование:
– Думаешь, списал, да? В интернете?… Ну, может быть… Да кто списал-то, вот что мне интересно! Так. Владимир Николаевич Бобровский не в счет… Как ни печально мне это признавать…
Наталья Сергеевна вздохнула.
– Кто же еще у нас способен на большое светлое чувство… Чтобы вот так, знать тебя и любить тайно… Андрей Анатольевич? – подсказала Вера.
Наташа захохотала, как филин: настолько нелепым показалось ей это предположение:
– Не смеши ты меня! Он давно и безнадежно женат. И вообще… С чего бы?…
– Да уж, – согласилась Вера, вспомнив, что Быстров пару раз пытался всерьез приударить за ней самой: она была очень даже в его вкусе, – да и на поэта наш начмед совсем не тянет. У него одна рифма «служебная-докладная-нецелесообразная-дисциплинарная».
– Еще «объяснительная», – добавила Наташа. Аккуратно сложила листок и положила его в нагрудный карманчик. – Так, неважно, кто, важно – что! Мне первый раз посвящены стихи, и они мне очень нравятся. Спасибо, неизвестный друг и поклонник! Я поднимусь в родзал, там моя мамочка Семенова сейчас рожает.
И Наташа, полюбовавшись на свое отражение в зеркале, вышла из ординаторской, красивая, сияющая, как невеста. Вера улыбнулась ей вслед…
Очень нарядно для больницы одетая, увешанная золотыми побрякушками и ярко накрашенная хорошенькая мамочка ходила по коридору и разговаривала по телефону. Ее нежный, немножко в нос голос звучал в больничной тишине громко, почти вызывающе. Ей было явно все равно, услышит ее кто-то, кроме невидимого собеседника, или нет:
– Ну, пару дней я в этом колхозе полежу. Но не больше. Разговоры тупые, одно и то же, телевизор в палату взять не разрешили, читать невозможно – свет в девять вечера выключают… Постель – можешь себе представить, туалет, естественно, в палате, тоже на четверых, и это что – комфорт? Напрягу своего, пусть думает. Без вариантов.
Ее собеседника или собеседницы не было слышно, но Вероника, так звали мамочку, вдруг капризно вскинулась, заговорив еще громче:
– А при чем тут другие? Я же – не другие. Есть еще и платные палаты, повышенной комфортности! Есть, в конце концов, личный врач. Ну, если нет, так надо обеспечить, заинтересовать как-то. Кого-то. Почему это меня должно беспокоить! Я – рожаю. Все! Я тебе рожаю, а ты мне обеспечь условия! Ну что, я не права?
По коридору, как всегда, деловито шла санитарка Елена Прокофьевна, неся в одной руке пульверизатор с дезинфектором, в другой – пучок тряпок. Покосилась на манерную мамочку. Та на нее тоже взглянула мельком, но почему-то раздраженно… Прокофьевна улыбнулась хорошенькой, с длинными, как у леди Годивы, белокурыми волосами молодой женщине:
– Ты чего, дочка, такая сердитая? Чего кричишь? Тихий час… Девушки спят. Шла бы и ты поспала.
Мамочка, не отнимая трубку от уха, резко ответила старушке:
– Не делайте мне замечаний!.. Это я не тебе. Так, младший обслуживающий персонал…
Изумленная Прокофьевна приподняла брови и еле заметно кивнула: ну да, персонал я тут… обслуживающий. Только не младший, а самый старший: скоро уж семьдесят годков по темечку стукнет.
