– А большевички-то, батенька, превзошли все ожидания революционного пролетариата, – програссировал Кульчицкий, с удивительной точностью копируя Ленина. – Они, батенька, еще ох как архиреволюционно покажут себя в борьбе за революционный порядок и светлое будущее всех народов.
– Пристрелил бы я этого мерзавца-батеньку, – сверкнул глазами Перс. – Жаль, пули для него не нашлось.
– Так, утверждаешь, что этот, обласканный «подарками вождя народов», людолов почивает где-то неподалеку? – задумчиво проговорил, обращаясь к нему, Курбатов.
Тот медленно и слишком долго скреб, нет, осатанело разрывал ногтями волосатую грудь, потом старательно застегнул ватник, хотя было слишком тепло, чтобы оставаться в нем.
– Где-то рядом, это уж точно. Возможно, усадьба, которую видел Радчук, как раз его.
– Тогда не будем терять время. Легенда такова: мы – группа поиска. Ищем троих беглецов из лагеря, что в нескольких километрах от Челябинска… – Курбатов взглянул на Перса.
– Точнее, из Шумихи – есть здесь такая станция. А рядом с ней лагерь. Месяц назад оттуда был совершен групповой побег.
– Чудесно. Ты – наш проводник, душегуб-зэколов из-под Шумихи.
– Душегубом – так душегубом, – не стал возражать бывший унтер-офицер армии Колчака.
Первым, на ком пришлось испытывать легенду о группе, посланной для поимки беглецов, оказался местный участковый. Этот среднего роста, плотно сбитый субъект несколько минут осматривал воинство Курбатова, сидя на низкорослом исхудавшем коньке, затем пьяно икнул и на удивление высоким, почти женским голосом начальственно поинтересовался:
– Кто такие и откуда?! Почему здесь, и без моего ведома? – возможно, он спросил это шутя. Однако привычка властвовать, ощущая себя удельным князьком, не позволила ему выдать свои слова за шутку.
– Нам нужен людолов, – не стал Курбатов отнимать у него время объяснениями, кто они и откуда пришли. – Дня два назад в ваших краях должны были появиться беглые, из-под Шумихи.
– Что, опять из Шординского лагеря бежали? Да кто там начальник, хотел бы я его, в душу и печенку, видеть. Спят у него на постах, что ли? Третий побег за весну.
– Третий?
– Ну, третий же! Из одного только Шординского. А из других? Никогда так не бегали. Думают, как война, так можно погулять, затеряться? Черта с два в этой стране затеряешься. Одного дурика поймали, но тот действительно дурик: на фронт, говорит, бегу. Из лагеря-то! – повизгивал от смеха лейтенант. И в смехе его, в глистоподобной, немужской фигуре с широкими бедрами, чудилось Курбатову что-то евнушеское. – Из лагеря – да на фронт! Аккурат до Гурдаша и добежал. Многим воля-волюшка только до его лесного подворья стелется.
– А дальше – сосна возле пещеры. И висеть вниз лицом, без обеих рук, – как бы про себя добавил подпоручик Власевич.
– Точно! – мяукнул-рассмеялся милиционер. – До гурдашевой сосны. Э, капитан, а этот, что с вами, – кто такой? – нагайкой указал милиционер на Перса. – Тоже в подарок вождю народов?
– Проводник наш, – сухо ответил Курбатов, недобро взглянув на участкового. И впервые милиционер почувствовал что-то неладное. Неуютно ему вдруг показалось в окружении этих пропахших дымами костров людей.
Он тронул поводья и попытался пришпорить своего конька, но Перс решительно схватил его за уздечку, а Радчук в мгновение ока оказался на коне позади милиционера, и никто не успел заметить, когда он проник в кобуру и извлек оттуда пистолет.
– Что ты делаешь?! – взвизгнул милиционер, оборачиваясь к Радчуку. Словно не понимал, что это уже не шалость красноармейца, что все слишком серьезно, чтобы пытаться кого-то здесь усовестить. – Знаешь, что тебе будет?!
– Знаю, – осенил его своей цыганской улыбкой Радчук. – Вечное отпущение грехов.
Развернувшись, он боковым ударом вышиб милиционера из седла, чем вызвал уважительное замечание Курбатова: «Это по-нашему. Сабельный кавалерийский удар».
Участковый хотел возмутиться еще раз, но удар кулаком в затылок, которым облагочестил его Власевич, хотя и не повалил милиционера на землю, зато привел в какое-то полушоковое состояние, из которого он так и не вышел до самого дома Гурдаша.
Завидев у себя во дворе целую кавалькаду всадников, Гурдаш вышел из дома с двустволкой в руке. Выглядел он внушительно. Густая черная борода окаймляла широкое плоское лицо, придавая ему блаженно свирепый вид, вполне приличествующий рослой, некогда могучей, но слишком уж отощавшей фигуре людолова.
– Вот, конвой привел, – едва пролопотал одеревеневшими губами милиционер. Он уже все понял и знал, что это его последние минуты. Но предупрежденный Персом, который один предпочитал беседовать с представителем власти, что смерти бывают разные и лучше умереть от пули в спину, чем быть привязанным за ноги к двум молодым березам, решил идти к своей гибели смиренно и послушно. Как шел к ней всю свою жизнь.
Гурдаш молча осмотрел пришедших. Присутствие участкового, очевидно, сбило его с толку.
– Говорят, ты задержал беглую и не спешишь выдавать ее, – шагнул к нему Перс и, оттолкнув с дороги, вошел в дом.
– Кто говорит?! Никого я не поймал.
