– Но ведь ты знала, каким нелюдским промыслом подрабатывают они себе на хлеб, – произнес князь без всякого осуждения.
Какие-либо слова уже были неуместными. Исцеловав грудь, Курбатов ласкал теперь ноги девушки. И она тоже тянулась к нему, покорно и доверчиво тянулась… Это приятно удивляло Ярослава, заставляя оттягивать момент, когда трогательная нежность ласки должна переплавиться в неистовость обладания.
– Что выдавали беглых – слышала. Но это никого не удивляло. У нас полдеревни стукачей. А вот про руки… Что отрубали руки и получали за это деньги… Об этом услышала от вашего офицера.
– Он не трогал тебя? – вырвалось у Курбатова.
– Нет, что вы?! – испуганно отшатнулась Ксения. – Нет-нет. Меня это даже удивило. Очевидно, без вас не решался.
– Почему ты… с такой покорностью? Без крика, слез, причитаний?
Они оба понимали, что возможности вот так, откровенно, поговорить у них больше не будет. И старались всячески поддерживать этот диалог, подбрасывая и подбрасывая в него слова, словно сухие ветки в угасающий костер.
– Так ведь поняла, что судьба моя такая.
– Судьба… Кто способен предопределить ее?
– Людоловы. Кругом зверье и людоловы, – задумчиво твердила Ксения, погруженная в свои мысли и тревоги. – Смерти боюсь, смерти. Вы ведь их всех троих… Я же вроде как свидетельница.
Курбатов мрачно кивнул. Ему было неприятно, что девушка заговорила о себе как о свидетельнице. Но страшная правда положения, в котором она оказалась, как раз и заключалась в том, что оставить ее в живых для диверсантов равносильно самоубийству. И все, кто находился сейчас в доме, прекрасно понимали это.
– Тебя здесь не было, ты ничего не видела. Не была и не видела. В этом твое спасение. И теперь, и потом, когда к тебе начнут подбираться энкавэдисты.
– Я ничего не скажу им, ничего. Только бы ты спас меня, только бы спас. Я и забеременею от тебя, – тихо прошептала Ксения ему на ухо, ощутив, как вожделенный огонь страсти охватывает все ее женское естество. – И рожу от тебя. Сына. Кто будет со мной потом, уже не важно – ведь так, ведь правда? – выспрашивала она, то впадая в безумие экстаза, то возвращаясь к осознанию, что отдается тому, кто ей действительно понравился. – Ты мой, князь, ты мой… князь.
Сплыло еще не менее получаса, прежде чем, опьянев от ласки, Курбатов вошел в комнату, в которой его ждали маньчжурские стрелки. Ксению он оставлял с чувством вины перед ней и твердым намерением вернуться. Во что бы то ни стало вернуться. Пусть даже через несколько лет.
– Кто на посту? – спросил князь, заграждая собой дверь, ведшую в комнату любви.
– Радчук, господин подполковник, – ответил фон Тирбах. Все кроме Власевича продолжали сидеть за столом, делая вид, что то, что происходит за дверью, их совершенно не интересует. Власевич же нервно прохаживался по комнате.
– Позволите? – вплотную приблизился к Курбатову Кульчицкий.
Князь молча смерил его взглядом. Это выглядело настолько комично, что Власевич не выдержал и громко рассмеялся. Командир группы словно бы приценивался: достоин ли подъесаул быть осчастливленным местной салонной львицей.
Кульчицкий побледнел, однако у него хватило выдержки не оглянуться и вообще внешне никак не отреагировать на бестактность подпоручика.
– Я не понял, господин подполковник. Девица стала запретным плодом? Теперь она только для белых? Я ведь ее не трогал. Под слово офицера.
Курбатов пребывал в нерешительности. Просто взять и не пропустить Кульчицкого к Ксении было бы вызывающе несправедливо. Каких-либо убедительных аргументов, исходя из которых, можно не позволить всем остальным офицерам прикасаться к девушке, он тоже не находил. Заяви князь, что Ксения понравилась ему, – это вызвало бы приступ гомерического смеха и холодного мужского презрения.
– Только ведите себя с ней по-человечески, подъесаул, – единственное, на что осмелился Курбатов.
– Это ж как понимать, подполковник? Объяснили бы, что значит вести себя с женщиной «по-человечески». А то, клянусь рыцарской честью рода Кульчицких… – гневно запнулся есаул на полуслове.
Курбатов так и не освободил ему путь. А когда поляк протискивался мимо него, еле удержался, чтобы не остановить. Решительно, пусть даже грубо.
– Ревность, господин подполковник, ревность, – уловил его настроение Кульчицкий. – Понимаю, сам бывал подвержен этому унизительному чувству. Этому оч-чень омерзительному чувству, князь…
Титул Курбатова он по-прежнему произносил с завистью. Как и титул фон Тирбаха. Все еще не мог простить своим предкам, что за всю многовековую дворянскую родословную так и не сумели добыть хотя бы титул барона.
– Как это понимать, князь? – появился Кульчицкий буквально через несколько мгновений. И Курбатов ощутил, что из комнаты, в которой осталась Ксения, потянуло вечерней лесной влагой.
Он молча взглянул на подъесаула.
– Вы дали ей уйти, – процедил Кульчицкий, – а после этого устроили спектакль?
Курбатов, а за ним Иволгин и Власевич, бросились в комнату, подбежали к открытому окну.
