– Денш, заранее прошу прощения… Вы знаете, я редко позволяю себе делать замечания касательно чужих дел, – медленно говорит Блэкхэд, отпивая из стакана; потом неожиданно выпрямляется в кресле. – Это безумное предложение, Денш, клянусь Богом, безумное! Прямо даже смешно…
– Мне так же мало хочется пачкать руки, как и вам… Болдуин – прекрасный парень. Я думаю, мы ничем не рискуем, если окажем ему поддержку.
– Что общего имеет с политикой экспортно-импортная фирма? Если какому-нибудь чертову политикану нужна милостыня, то пусть приходит сюда. Наше дело – это цена на бобы. А она чертовски упала… Если бы кто-нибудь из ваших болтунов-адвокатов мог восстановить баланс денежного рынка, то я сделал бы для него все на свете… Все они жулики… Клянусь Богом, все до одного – жулики!
Его лицо побагровело. Он сидит выпрямившись, стуча кулаком по столу.
– Вы разволновали меня… Это вредно для моего желудка и для сердца.
Финеас Блэкхэд громко рыгает и отхлебывает из стакана с двууглекислой содой. Потом снова отваливается на спинку кресла и опускает тяжелые веки.
– Ну ладно, старина, – устало говорит мистер Денш. – Может быть, это глупо, но я обещал поддержать реформистского кандидата. В конце концов, это мое частное дело, оно ни с какой стороны не касается фирмы.
– Черта с два не касается!.. А Макнил и его банда?.. Они всегда вели себя прилично по отношению к нам, а мы только и преподнесли им что два ящика виски да несколько штук сигар… А теперь эти реформисты перевернули вверх дном все городское самоуправление… Клянусь Богом…
Денш поднялся:
– Мой дорогой Блэкхэд, я считаю своим гражданским долгом способствовать искоренению взяточничества, коррупции и интриг, распустившихся махровым цветом в городском самоуправлении… Я считаю это своим гражданским долгом.
Он направляется к двери, гордо выпятив круглый живот.
– И все-таки позвольте мне сказать вам, Денш, что это идиотство! – кричит Блэкхэд ему вслед.
Когда его компаньон уходит, он сидит минуту с закрытыми глазами. Его лицо сереет, огромное мясистое тело оседает, точно лопнувший воздушный шар. Наконец он, кряхтя, поднимается, берет шляпу, пальто и выходит из конторы медленным, тяжелым шагом.
Еле освещенная прихожая пуста. Он долго ждет лифта. При мысли о том, что в пустом здании где-нибудь прячутся бандиты, у него перехватывает дыхание. Он боится оглянуться, как ребенок в темной комнате. Наконец появляется лифт.
– Вилмер, – говорит он ночному сторожу, стоящему в лифте, – нужно лучше освещать прихожую… Теперь развелось столько преступников. Надо освещать все здание.
– Да, сэр, вы правы, сэр. Только сюда никто не может войти без моего ведома.
– Но если их будет много, они вас одолеют, Вилмер.
– Хотел бы я посмотреть! Пусть попробуют.
– Пожалуй, вы правы… У меня просто нервы шалят.
Синтия сидит в «паккарде» и читает газету.
– Ну что, дорогая, ты, наверно, думала, что я никогда не приду?
– Я почти дочитала книгу, папочка.
– Ну хорошо… Бутлер, в центр, как можно быстрее… Мы опоздали к обеду.
Лимузин несется по улице Лафайета. Блэкхэд поворачивается к дочери:
– Если ты когда-нибудь услышишь, как человек говорит о своем гражданском долге, – ради бога, не верь ему… В девяти случаях из десяти это значит, что он собирается подложить тебе свинью. Ты не представляешь себе, как я доволен, что ты и Джо устроены.
– В чем дело, папочка? У тебя деловые неприятности?
– Рынков нет!.. На всей проклятой земле нет ни одного рынка, который не был бы набит до отказа… Темное дело, Синти! Никто не знает, что случится… Да, чтобы не забыть… ты можешь быть в банке завтра в двенадцать часов?.. Я посылаю Худкинса с некоторыми ценностями – личными, как ты сама понимаешь, – в банк. Я хочу положить их в твой сейф.
– Но он уже переполнен, папочка.
– Сейф в Астор-Тресте – на твое имя, да?
– На мое и Джо вместе.
– Прекрасно. Ты возьмешь новый сейф в банке на Пятой авеню на твое собственное имя… Я отправлю туда вещи ровно в полдень. И помни, что я говорю тебе, Синти, – если ты когда-нибудь услышишь, что деловой человек говорит о гражданских добродетелях, то смотри в оба.
Они едут по Четырнадцатой улице. Отец и дочь смотрят сквозь стекло на исхлестанные ветром лица пешеходов, ждущих на перекрестке возможности перейти улицу.
Джимми Херф зевнул и отодвинул стул. Никелевый блеск пишущей машинки утомлял глаза. Кончики пальцев ныли. Он приоткрыл дверь и заглянул в холодную спальню. Он едва мог разглядеть Элли, спавшую на кровати в алькове. В дальнем конце комнаты стояла колыбель ребенка. Чувствовался легкий молочно-кислый запах детского белья. Он прикрыл дверь и начал раздеваться. «Если бы хоть немного простора, – бормотал он. – Мы живем как в клетке». Он стянул пыльное покрывало с дивана и вытащил из-под подушки пижаму. Простор, простор, чистота, спокойствие – слова жестикулировали в его голове, словно он обращался к обширной аудитории.
