Выводя эти слова, верила в них Маня, плакала и верила.
Она ушла из дома ранним утром, только документы свои взяла да белье сменное, нечего было больше брать. У ее мамы никогда драгоценностей не имелось, а те, что остались от покойной свекрови, Борис поменял на еду в голодную зиму.
Девочки спали, ее драгоценности… И ей казалось: что же может быть правильнее, чем оставить их в стенах родных?
О расстреле евреев за чертой города узнали назавтра. О том, что земля шевелилась, о том, что люди сходили с ума, о том, как маленьких детей отрывали от мам и живыми бросали в яму.
А в доме Мани жизнь продолжалась. Соседки так же стояли на кухне… В первые дни девочки спрашивали Аллу, где же мама. Фенечка плакала, Сонечка ее успокаивала. Мама ведь велела ей быть старшей, и Сонечка ей непременно расскажет, как она старалась заботиться о Фенечке. В первые дни еще оставались вещи в шкафу, и ценный радиоприемник на стене, и салфеточка, вышитая Маней, лежала на обеденном столе. А потом все исчезло, девочки спали на старом матрасе. Алла кормила их и потом долго не появлялась. В соседние еврейские квартиры вселились новые жильцы.
Через неделю привела соседка родственников – беженцев, без дома оставшихся, а тут комната пустая, большая и светлая, с мебелью, даже занавесочки уже готовые.
А девочки… что девочки?.. И Сонечку с Фенечкой выселили в угол на кухню. Там они спали на одеяле, которое кто-то положил на пол. Целый день сидели в углу за плитой, не понимая, когда же все-таки вернется мама. Сердобольная Алла, когда готовила, оставляла им еду в мисочке, один раз даже нагрела воду и помыла их. Но пышные волосы девочек были давно спутаны. Платьица не стираны, ногти черные. Их нарядные платья и новые пальтишки разобрали соседки, так что к быстро наступившим холодам оказались девочки укутанными в старые крестьянские платки. Дети дворовые ими не интересовались, и в ответ на робкие попытки в редкий солнечный день присоединиться к ним девочек прогоняли. Их единственным приютом стал угол за плитой. А зима приближалась, и с ней – холода, а Фенечка все ночи кашляла, да так, что за дверью теплых квартир был слышен ее надрывный кашель. А добрые люди сообщили, что намечаются облавы, ищут полицаи евреев, которые по домам, как крысы, попрятались, есть ведь такие, нашли уже немало – в погребах, чуланах, на чердаках. Несдобровать тогда никому из соседей.
– Они тебе нужны здесь?! – в сердцах спросила Евдокия Аллу, когда они вдвоем оказались на кухне.– А если нам всем за них потом отвечать? Тебе своих детей не жалко?
Евдокия овощи для супа нарезала и собиралась в кастрюлю бросить. Крупный кусок моркови упал на пол, и Сонечка его быстро подобрала. На улице моросил дождь, из тех осенних дождей, которые, кажется, никогда не закончатся и сразу перейдут в снегопад.
Алла растерянно промолчала. Своих детей ей, конечно, было жаль.
– Ладно,– деловито сказала Евдокия,– разберусь без тебя.
Она сняла передник, вымыла руки, поправила высокую прическу: на улицу все-таки надо выходить прибранной. Накинула теплую шаль и сказала затаившимся девочкам:
– Пошли со мной.
– К маме? – откашлявшись, спросила Фенечка.
– Может, и к маме,– неопределенно ответила Евдокия.
Она вышла с ними со двора дома, где Сонечка и Фенечка выросли. Их давно никто не держал за руку, и женское тепло ладоней соседки согрело девочек. По дороге она им что-то рассказывала, приговаривая, что все будет хорошо.
У входа в немецкую комендатуру стоял часовой. Рядом с ним Евдокия увидела Петра, своего шурина. При новой власти Петр оказался востребованным и гордился этим очень.
– Кого привела? – спросил шурин.
– Девчонки одни остались, без мамки,– сказала Евдокия, высвобождая свои ладони из доверчиво-цепких рук Фенечки и Сонечки.
– А чьи будут, документы есть, фамилия как? – поинтересовался Петр.
– Где я тебе возьму документы? – удивилась женщина.– А фамилия ихняя Резник. Феня и Соня.
– А-а-а! Так бы и сказала. Ну, оставь их нам, тут разберемся.
Когда Евдокия уже собралась уходить, шурин крикнул ей:
– Платки тебе их не нужны?
– Да ты что! – возмутилась она.– Я что, ирод какой-то?
Пройдя полквартала, Евдокия чуть не споткнулась. На дороге лежал крошечный щенок с перебитой лапкой. Кто-то, очевидно, бросил в него палку и ранил. Лапа кровоточила.
– Кто же тебя так, бедного? – расстроилась Евдокия.– Сколько иродов развелось безжалостных…
Она хотела поднять щенка, но вспомнила, что Федор, муж ее, не переносит никакую живность, и, укутавшись в шаль, поспешила домой. Успеть доварить суп к приходу мужа.
Выстрелов во дворе комендатуры Евдокия уже не слышала.
Луц заметил их сразу, маму и маленькую девочку, которые были в колонне. Вернее, девочку… На нее он обратил внимание. Она сидела у мамы на руках и выглядела совершенно безмятежной. На вид ей было года три…
Как Марте, подумал он. Отвернулся дать указания. И вновь бросил взгляд в толпу, выискивая эту пару.
