Он решил назвать сына в честь Ленина. В тот день пришла Любина мама, тайная сторонница идей сионизма, и сказала:
– Соглашайся, доченька. Жаботинский тоже Владимир. Умный человек.
Мама умерла пять лет назад от бессмысленной и плохо сделанной операции. И сейчас Любе не с кем посоветоваться
Может быть, все обойдется? Нужно слиться с землей, с травой, обезличиться, но как? А может, бежать в село, к бабе Дусе, Алешиной бабушке? Она не бросит в беде. Скажет, что ее родня… В крайнем случае спрячет, как она говорит, «сховает». Сколько туда добираться – день, два, три? Можно выкупить у кого-то подводу, но разве Люба справится с лошадьми? Господи, оказывается, она ничего не умеет, только рисовать иллюстрации к книгам, которые сейчас никому не нужны.
Последней книгой, которую она иллюстрировала до войны, был «Дон Кихот». Володя, только выучивший буквы, водил пальцем по единственной интересной ему строке на второй странице и с пафосом читал: «Оформление художника Любови Орловецкой». Люба и Володя смеялись. Когда Володя уснул, Алеша сказал: «Володьке нужна сестра, зря парень растет один».– «Ценно не количество, а качество»,– отшутилась тогда Люба. «А нам все ценно»,– ответил Алеша и, подняв ее вместе со стулом, отнес в спальню…
Теперь кто-то медленно просыпается в ней, может быть Володькина сестра, а может брат.
Мазь бабы Дуси успокоила боль, и Володя согрелся. Глаза его стали бархатными, он еще теснее прижался к ней и сказал:
–Я буду спать.
Это означало просьбу: «Мама, спой мне свою колыбельную». Люба негромко, чтобы не резать голосом тишину, запела:
Эту нехитрую самоделку она наскоро сочинила, когда Володе было три года, а он полюбил ее больше всех колыбельных.
Володя спал. «Я должна защитить его от беды,– решила Люба, укладываясь рядом с ним,– завтра надо бежать к бабе Дусе. Здесь страшно оставаться».
Октябрьский дождь за окном обрывал веревки с бельем. Уличный фонарь, промигав несколько раз, погас…
Назавтра у Володи поднялась температура. Он жалобно смотрел на Любу:
– У меня все болит, мама. А когда это пройдет?
– Очень скоро, сынок,– успокаивала его она.– Дождик пройдет, и ты поправишься.
Подводу она не достала, да и дороги размыло. Идти пешком было невозможно, они бы никуда не добрались.
Через неделю были развешаны приказы о сборе всех евреев. Дожди неожиданно прекратились, и у Володи упала температура. «Он не еврей, мой мальчик,– твердила себе Люба,– и я не пойду с ним никуда». У Алеши русый чуб и вздернутый нос, и Володя похож на него, только глаза у сына Любины.
На следующий день в дверь вежливо постучал шепелявый сосед:
– Товарищ Шустерман, там уже всех вас собирают.
По лестнице поднимались два рыжих полицая. Это был вверенный им район. Володю Люба завернула в крестьянский платок и завязала его сзади. Сын стоял смешной и неуклюжий и все выяснял у нее, едут ли они встретиться с папой. Когда они уходили, он сказал:
– Мама, ты забыла главную свою книгу.
Так, с «Дон Кихотом» под платком, он и спустился.
Их собрали в небольшом яре, за городской чертой. Зимой они с Алешей обычно ходили туда на лыжах, а весной собирали там ландыши. Володя все еще глазами искал папу.
– Подойди ко мне,– сказала ему Люба,– обними меня и закрой глаза. Я спою тебе твою колыбельную.
– Мы сейчас будем спать?! – удивленно и испуганно спросил Володя.
– Обними меня и закрой глаза,– повторила Люба, потому что больше ничего не могла говорить
Их выстроили в третью очередь надо рвом.
Володя, ничего не понимая, прижался к ней, а она, стараясь заглушить Крик всех Криков, запела ему:
Володя открыл глаза и улыбнулся ей, и это было последнее, что она видела…
– Мама, ты очень кричала, что случилось? – Вовка забрался к ней в постель и тряс ее.– Не кричи так, мама, а то я испугался.
Люба села на кровати. Сын пристально посмотрел на нее:
– Наверное, у тебя температура. Тебе нужен акамол. Придет папа и наругает тебя за то, что ты не приняла лекарство.
Она молча сидела на кровати и не мигая смотрела на Вовку.
– Ты плохо лечишься,– сказал он словами отца.– А нам нужна здоровая мама.
Люба все еще молчала в оцепенении. Тогда мальчик испугался всерьез:
– Если тебе так сильно плохо, то я позвоню папе на работу
– Нет, не надо, – успокоила его она,– просто мне приснился страшный сон.
– А-а-а,– разочарованно протянул Вовка,– и всего-то… Мне тоже однажды страшный сон снился, когда ты на ночь рассказала сказку про Кощея Бессмертного. Но я его нисколечко не испугался и победил. А ты, наверное, тоже что-то страшное читала.
Мама взъерошила Вовкин белобрысый чуб. Он только и ждал этого и уткнулся, как теленок, в ее бок.
