– Марш от меня,– попыталась прогнать его Люба,– я простуженная!
Но Вовка смеялся и цеплялся за спинку кровати:
– А я очень даже хочу простудиться и не пойти в школу. Мне там не нравится.
Он все-таки забрался на кровать и устроился на уголке маминой подушки. Люба поинтересовалась:
– А почему тебе не нравится в школе? Раньше ты ничего не говорил.
– Потому что они меня называют Зеэвом, а мне это не нравится.
– А какое имя тебе нравится?
– Мне нравится,– с готовностью начал дурачиться Вовка,– мне нравится «солнце мое ясное» и «зайчик мой беленький». Так ты меня называла, когда я был маленький, а учительница так не называет.
Люба рассмеялась. Пока она спала, на улице прошел дождь, и заблудившиеся капельки неспешно спускались по оконному стеклу. Октябрьский дождь, настоянный на запахах позднего лета и пустынном зное хамсина [3].
– А папа придет и скажет, что мы зря помыли окна,– теперь никто этого не увидит.
– Вы двое грязнуль.
– Нет. Мы просто рационализаторы! – гордо ответил Вовка, вспомнив, как отец говорил, что мыть окна перед дождями не рационально.
Он устроился поперек кровати у Любы в ногах и явно хотел пощекотать ее. Люба видела это по глазам.
– Брысь! – предупредила она.
– Нет, мамочка, нет,– испугался Вовка,– я ничего такого не думал! И не выгоняй меня!
Он опять уткнулся в нее и замурлыкал на иврите какую-то детсадовскую песенку.
– Мама, а кто такой «гой»? – спросил он.
Люба от неожиданности приподнялась:
– А где ты слышал такое слово, сынок?
– Так Шарон меня называет.
– А кто это Шарон?
– Это такой мальчик в нашем классе. Он говорит, что я – гой, а гой – это не еврей. Разве это правильно, мама?
– Нет, сынок, это неправильно.
– Я так и думал,– продолжал размышлять Вовка.– Если бы я был гой, то я был бы араб, а так я просто мальчик.
– Ты просто мальчик,– согласилась Люба,– мой сын, и не слушай никакого Шарона.
– Нет, я его побью, если он мне опять так скажет.
Ничего более педагогичного, чем «драться нельзя», Люба не придумала. Придет Алеша, решила она, и они вместе попытаются объяснить Вовке то, что им самим давно кажется понятным и решенным.
А Вовка прислушивался к нарастающему гулу.
– Ага,– радостно резюмировал он,– самолеты полетели «Хезболлу» бомбить. Трах-трах-трах… Я тоже буду летчиком.
Люба чуть не заплакала. Он, Вовка, с ней, смешно гримасничает и хочет бомбить «Хезболлу». Маленький защитник Отечества.
– Иди ко мне, сынок,– позвала она.
Вовка моментально перекатился к ней. Она поцеловала все семь его веснушек.
– Не бойся снов,– серьезно сказал он,– я с тобой, и папа. И ты уже большая.
– Конечно, Володенька,– пообещала Люба,– раз ты со мной, мне плохие сны больше не будут сниться.
– А покачай меня как маленького,– попросил Вовка, – а то скоро будет у тебя другой ребеночек. И ты меня больше никогда качать не будешь.
– Буду, – сказала Люба, – если ты попросишь.
– Нет,– заупрямился Вовка,– я потом не попрошу. Мне уже скоро шесть с половиной лет.
Люба обняла его и запела:
Вовка закрыл глаза от удовольствия. Он не спал, но старательно жмурился – уж очень хотелось дослушать мамину колыбельную.
Она подошла и плюнула ему в лицо… Фридрих даже растерялся. Никогда не ожидаешь такого. Да и врезать ей он не мог. Не та ситуация теперь.
Он наконец дождался перерыва на обед. Вроде кормят их, но он все равно постоянно голодный. Нужно привыкать, не до роскошества нынче. Раньше еды было вдоволь, водки тоже. Не пьющий был Фридрих, но на войне как на войне, все пьют.
Когда она подошла к нему, он как раз доедал кусок хлеба с сахаром. Фридрих всегда носил в солонке немного сахара. Просто не мог не закусить чем-то сладким – привычка, годами выработанная.
Говорят, пекари и кондитеры не любят сладостей. Наверное, Фридрих исключение. Те, что не любят, душу в свою работу не вкладывают. А как не попробовать то, что испек? Его ванильные с корицей булочки на весь район славились. А пышки, а рулеты с кремом… Так бы дальше и пек, но война…
Правильнее было его на фронте к кухне приставить, но нет, отправили на передовую, у войны свои законы, с ними не поспоришь.
Фридрих вытер лицо и мрачно сосредоточился на своих мыслях. Когда его взяли в плен, сильно били. Солдат один, сам недоросток, а лупил больно и приговаривал что-то. Фридрих тогда русский язык почти не понимал. А сейчас, в плену да на стройке, уже схватывает слова…
Но она ничего не сказала. Посмотрела на него, плюнула в лицо и ушла. И глаза злющие у этой девчонки. Словно убить его собиралась.
