Она все-таки купила ботиночки, удивляясь самому желанию приобрести их. Носила Ирина туфли на высоких каблуках и редко позволяла себе обуть кроссовки, разве что в тренажерном зале или во время путешествий. Стиль есть стиль. Да и работа в рекламном агентстве требует представительности. А тут эти коричнево-бронзовые ботиночки, совсем неброские, круглый носок, тоненький вьюнок шнурка, широкий устойчивый каблук. Точно, у мамы были такие, она их еще с белыми носочками тогда обувала. Впрочем, возможно, этим летом Ира действительно не следила за модными новинками.
Развод обещал быть утомительным и не оставлял ей времени на размышления о радостях жизни. Миха служил в армии и возвращался только на выходные. Общение получалось кратким: поцелуй, обед и бесконечная стирка… А будущее выглядело неопределенным многоточием. И когда позвонила школьная подруга Гелена и предложила Ире встретиться на нейтральной венгерской территории, она обрадовалась. Будапешт нравился ей своим многообразием, шумным Пештом и высокопарным Будой.
В прошлый раз Ира была там с мужем и еще парой друзей. Они ездили в организованный тур по городам Европы, но в итоге достопримечательности больше видели из окна автобуса. А сейчас она могла наслаждаться своим Будапештом, ходить по музеям и паркам, никуда не спешить целый день, пока Гелена, приехавшая на симпозиум европейских славистов, была занята. Зато вечерами они кружили по ярко освещенному центру Пешта, останавливаясь около уличных музыкантов, чутьем узнающих в них «русских» туристок, хотя Ира уже двадцать лет жила в Израиле, а Гелена последнее десятилетие работала в Польше. Но исполняющиеся на бис советские шлягеры действительно побуждали открыть кошелек, и благодарные музыканты старались понравиться. Ужинали подруги в шумной греческой таверне, недалеко от Дунайской набережной, где Гелена радовалась антипасто и остальному сочному средиземноморскому меню. Однажды они забрели на причал, от которого отходил плавающий ресторан «Голубой Дунай», но швейцар в смокинге церемонно попросил дам прийти в одежде, соответствующей дресс-коду этого заведения.
– Сегодня вечер вальса,– объяснил он.
И подруги, нисколько не сожалея, отправились лакомиться гуляшом и слушать цыганский ансамбль. К черту дресс-коды, когда в отпуске так удобно в джинсах и в кроссовках, которые ни Ира, ни Гелена не позволяют себе в рабочие будни.
Они переговорили о многом: о блестящей карьере Гелены и о ее девчоночьей и бесперспективной влюбленности в женатого польского друга, о будущем разводе Ирины. Да, Евгений изменил ей, глупо врал, что участвует в какой-то конференции, и мотался по гостиницам с красивой девочкой, туристкой из СНГ. А когда эйфория окончилась, обнаружил, что Ира об этом знает… И был самый тяжелый разговор в их жизни. Евгений клялся в вечной любви и просил не уходить. Кризис сорокалетних… Ну почему все так пошло и тривиально и ничего не меняется веками? «Противно и тошно»,– сказала Ира. Гелена согласилась. Ирина только не рассказала подруге, что есть другой человек, поселившийся в ее сердце. Ей казалось, что если не говорить об этом, то легче будет решить навалившиеся проблемы. Аборт она назначит сразу после возвращения в Хайфу и вернется в будни.
А сегодня, за день до отъезда, она наконец собралась в еврейский квартал Будапешта. Теперь придется носить с собой коробку с ботинками… В гостиницу возвращаться не хотелось.
Паренек-экскурсовод, довольно сносно владеющий русским языком, сопровождал туристов в высоком здании центральной синагоги. Своей величественностью она запомнилась Ирине еще с прошлой поездки. Почему-то ей казалось, что молитве, столь интимному состоянию души, должна претить излишняя помпезность. Но богатые венгерские евреи, похоже, когда-то считали иначе. А их немногочисленные оставшиеся в Будапеште потомки явно гордятся этим произведением архитектуры и еще тем, конечно, что здесь отмечал бар-мицву [4] тринадцатилетний Теодор Герцль [5].
Ира остановилась около серебристого дерева, установленного во внутреннем дворике, рядом с музеем еврейского квартала. Тоненькие пластинки его листьев с выгравированными на них именами погибших венгерских евреев качались на ветру и негромко звенели от прикосновения ветра.
– Плакучая ива памяти,– сказал кто-то рядом по-русски.
Ира оглянулась и увидела пожилую светловолосую женщину с фотоаппаратом, внимательно разглядывавшую листья на памятнике.
– Здесь попрошу написать,– сказала она.
Только сейчас Ира заметила, что не все листья заполнены именами. Женщина прикоснулась к пустой пластинке, погладила ее поверхность и обратилась к Ире:
– Сфотографируйте меня, пожалуйста.
Ира сделала несколько кадров и спросила:
– А что, можно заказать выгравировать имя?
– Конечно,– охотно ответила женщина,– нужно только иметь несколько сотен свободных долларов. И вы покупаете листик и память. Пусть имена звенят рядом. Словно перекликаются с нами. Что еще можно теперь сделать…
