В музейном зале, посвященном Второй мировой войне, Ира задержалась. Она пыталась вобрать в себя то, что видела на стендах, впитать воздух, запомнить лица. Зачем это ей, она не задумывалась. Может быть, где-то на генном уровне так и должны поступать евреи второго и третьего поколений после… Черно-белые фотографии, мужчины, под конвоем отправляющиеся в трудовые батальоны, детишки рядом с воспитательницей, группы людей с пожитками перед отправкой в концлагерь, последние дни их жизни. Ей хотелось домыслить судьбы тех, кто изображен на фотографиях… Но фантазия упорно рисовала только дерево со звенящими листьями, которые продаются.
Когда Ира вышла из музея, большое сизое облако растворило лучи солнца, взобравшегося к самой верхушке. Мелкий августовский дождь, нисколько не напоминающий о приближении осени, быстро начался и прошел. Ира даже не успела пожалеть, что не захватила с собой зонтик.
Ночью – вылет, чемодан сложен. Она решила завершить свое путешествие на набережной, полюбоваться еще раз дунайскими панорамами. Чудесным видом, открывающимся с любой точки берега этой реки. Место, полное романтики, словно с первыми опадающими листьями кружится в воздухе вальс «Голубой Дунай». И, наверное, жаль, что они все-таки не оделись по дресс-коду и не отправились в тот фешенебельный ресторан, чтобы плыть под звуки вальса по этой волшебной реке, освещенной золотыми огнями. Две сорокалетние свободные женщины могли бы позволить себе такое романтическое приключение.
Ирина взглянула на часы. День только приближался к закату, а в августовской Европе темнеет поздно. Она не спеша обогнула здание Парламента и вышла к реке, разрезанной мостами.
Ира вдруг поняла, что ей нужны были эти дни одиночества, что лучше думается на расстоянии от дома и, хотя решения даются ей трудно, их легче принимать с отдохнувшей душой. Она гуляла, беззаботно размахивая пакетом из обувного магазина, купила вкусное мороженое и чувствовала себя вполне счастливым человеком.
Ира шла по краешку мощенной камнем набережной, разглядывая на противоположном берегу взлетающие шпили разноцветных ажурных строений Буды, и чуть не упала, споткнувшись о небрежно брошенный предмет. Это была женская туфля-лодочка, казалось, соскользнувшая с ноги своей хозяйки и оставленная здесь навсегда. Рядом – вторая. Вдоль всей линии парапета были разбросаны бронзовые туфли и ботиночки…
А около небольшой группы японских туристов, фотографирующих этот угол набережной, стояла женщина, которую она встретила днем возле «плакучей ивы». Ирина улыбнулась ей. Женщина взглянула на нее, как на старую знакомую, и неожиданно попросила:
– Побудьте, пожалуйста, со мной.
«Я уже не возьму тебя за руку и не отведу туда… Я ведь теперь в этом инвалидном кресле и не могу никуда ехать. Да и поздно. Мне поздно. Ты придешь туда сама, когда почувствуешь необходимость. Может быть, меня уже не будет на земле, когда ты придешь и положишь свой букет. Принеси ей фиалки, я помню, что она любила их. Что я могу еще сделать сегодня, Марта… Я обделила тебя правдой, чтобы защитить твои беспечные детство и молодость, чтобы только я несла груз той твоей потери. А сегодня поняла: не могу. Потому и позвала тебя. Ты только не перебивай меня и внимательно слушай, ладно?» – «Ладно, мама…»
Они сидели на отдаленной от парапета скамье. Мимо быстро прошел парень с огромным букетом астр. Похоже, он спешил на свидание. А в руках женщины, с которой Ира только познакомилась, чуть колыхались от ветра маленькие лепестки поздних фиалок.
Женщина задумчиво щурилась, глядя на заходящее солнце. Потом сказала:
– Не удивляйтесь, что я хорошо говорю по-русски. Я когда-то преподавала его в школе. Наверное, вы слушаете меня и думаете, почему я рассказываю вам всю эту историю? Нужно было выговориться, а вы, как я поняла,– израильтянка, с вами легче разговаривать в своем городе. А потом, вы не должны жить с моей ношей. Но вы молоды и будете помнить. А у меня нет детей… И некому рассказать. К тому же я серьезно больна.
Когда-нибудь вы, может быть, вновь окажетесь в Будапеште. И принесете ей фиалки. Она была моей матерью. Только я узнала об этом не так давно. Все время называла мамой другую женщину. И любила ее, как любят матерей. Все правильно, она вырастила меня. Но теперь я подумала: не лишила ли она меня памяти о моем прошлом, не украла ли его у меня? Разве я любила бы ее меньше, если бы знала, что удочерена?
И что моя мама – здесь, в этих дунайских водах. Я прихожу сюда часто. С тех пор как узнала от мамы правду и появился этот памятник. Вот видите, я продолжаю называть ее матерью. А как же иначе… В шестьдесят пять лет привычкам не изменяют.
Но, если бы я знала историю своего рождения раньше, может быть, я вернулась бы в дом, где жила моя родная мама, где она родила меня. Его уже давно разрушили… Так хочется представить ее молодой. Но мне лишь известно, что ее звали Фрадл и ей было двадцать три. Эти бандиты из «Скрещенных стрел» [6] хватали евреев и тащили сюда, к Дунаю, на расстрел. А она была родом из Трансильвании, и никто не мог ее защитить.
