Я каждый год прихожу к памятнику, этим разбросанным туфлям, и думаю, какая из пар обуви могла быть ее. Какой у нее был размер ноги?.. Какие у нее были черты лица? Сегодня мне кажется удивительным, что многие не знают об этом памятнике. Кажется, что он стоял здесь всегда. И эти туфли действительно настоящие. Я боюсь смотреть вниз, на камни. Боюсь услышать крики. Будапештские туристы идут по набережной, вдруг видят странные бронзовые туфли и ботинки и не понимают, в чем дело. А здесь была брошена в реку моя мама.
– Как звали вашу приемную мать? – спросила Ира.
– Сильвия. Они работали вместе на швейной фабрике и снимали комнаты у одной хозяйки. Будапешт был элитным городом, и провинциалы всегда находили здесь работу. Я поняла из рассказа мамы, что Фрадл приехала сюда уже беременной из какой-то еврейской деревушки. Их много в Трансильвании. Бежала от беды, наверное. Обыкновенная молодая женщина.
– А ее муж?
Марта пожала плечами:
– Если бы я могла что-то узнать о нем теперь… Люди сгорали в том пекле целыми семьями. Я, вот видите,– случайно сохранившееся продолжение их рода. Могу только представлять их, моих родителей.
Марта поднялась. Шелковая косынка, которую она теребила во время разговора, развязалась и открыла тоненький шрам, пересекающий шею. Опустив голову, она пошла к кромке набережной. К бронзовым туфлям, казавшимся золотистыми в лучах заходящего солнца. Ирина не хотела ей мешать. Ей стало неуютно и тесно на этой широкой прогулочной дорожке, купающейся в золоте лета. На берегу роскошной реки, где даже романтически настроенные волны бьются о прибрежные камни в ритме вальса. А спешащие люди не замечают и наступают своими подошвами на не огороженную мемориальную доску:
Всего лишь час назад Ира, как и многие, не знала об этом памятнике.
– Здесь убивали только евреев,– сказала Марта, подойдя к ней,– но вы не увидите напоминания об этом. Погибшие здесь – просто «расстрелянные на берегу Дуная». Откуда же знать вот этим японским туристам, что я осталась без матери, потому что она – еврейка. Когда эти нелюди стали экономить пули, то связывали жертв вместе и стреляли в кого-то из них. Остальные уходили под воду живыми.
Но я не имею представления, как погибла мама. И какие туфли были на ней в тот день. Похожие на эти или другие… Обсессия какая-та… Недавно я прочитала, что несколько десятков человек спасли. Здесь, представляете? Их вылавливали классные пловцы, знавшие об этом расстреле. Предотвратить не могли, только попробовать спасти тех, кто каким-то чудом зацепился за льдину и остался жив. Но в студеном январе сколько можно продержаться в воде… А теперь другие нелюди отрывают бронзовые туфли и бросают в реку. Не нравится им этот памятник.
Марта и Ирина шли вдоль разбросанных сапожек и туфель, туфелек, сандалий, ботинок и ботиночек.
– Пятьдесят три пары,– сказала Марта,– я как-то пересчитала их. А погибли здесь тысячи.
Она наклонилась над парой полуботинок на устойчивом широком каблучке и вложила в один из них горшочек с фиалками.
– Пусть будет здесь,– подумав, добавила Марта,– мне все равно никогда не узнать, в каких туфлях была Фрадл в последний день. Знаю только, что ее схватили, когда она выходила со швейной фабрики, чтобы вернуться домой и сцедить молоко. Они работали по сменам, и Сильвия иногда присматривала за мной. Так я осталась жива. Сильвия сказала, что мама кормила меня грудью…
Ира молчала. Она смотрела на эту немолодую женщину с чуть охрипшим голосом, которая мечтала представить свою маму, и думала о прервавшемся материнстве, о реке Дунай, в одну секунду ставшей красной от крови. И никакие вальсы больше не звучали в ее воображении. Только выстрелы, выстрелы, выстрелы… И белый лед алел под свинцовым небом.
Как она могла поддержать ее? Сказать, что сожалеет о той, незнакомой им обеим Фрадл, маме Марты, только и успевшей подарить новую жизнь и уйти навсегда под алый лед? Пожалеть ее, предложить дружбу, обменяться адресом скайпа на будущее или номером телефона? Все слова соболезнования казались искусственными и натянутыми. Ирина взяла руку женщины и крепко сжала ее.
– Спасибо, детка,– просто ответила Марта.
Ире нужно было спешить, закончить последние сборы перед вылетом. Она шла прочь от потемневшей набережной, где зажигались фонари, беспечно гуляли туристы и в плавучем ресторане готовили вечер вальсов Штрауса.
В голове промелькнула мысль, что ей физически, просто до ломоты в костях хотелось оставить на берегу Дуная свои новые ботиночки, очень похожие на те, бронзовые, в которых поселился букет фиалок. Но Ирина никогда не любила патетики.
Она возвращалась в гостиницу, думая, что она многого не выполнила в этой жизни: не влюбилась навечно, не посадила дерево, не создала прочный дом, не родила дочь…
А в ушах чуть слышно звучал хрустально-чистый перезвон плакучей ивы памяти.
