Я знаю, Рома, мама не хотела бы, чтобы я сейчас рассказывал все это тебе. Она вбила себе в голову, что это нарушит твой покой, что ты не сможешь хорошо заниматься, в общем, напридумывала всяких страхов. Я же думаю, что ты уже взрослый парень, скоро бар-мицва у тебя. Но мне не хочется огорчать маму. А убедить ее в чем-то очень сложно.
– Папа,– сказал Рома,– но так же нечестно. Начал рассказывать, а теперь что?
Он пытался переварить в голове эти имена. Янчик и Марыся. Янкель и Мирьям. Рома всегда страдал от того, что он – единственный ребенок в семье. Почти у всех его одноклассников есть сестры или братья. А тут и сестра, и брат. Старшие!
Отец только покачал головой. Он не любил перечить маме даже в ее отсутствие. Но и сын был упрямым:
– Папа, вы что, их бросили, а сами выжили, да?
И отец заплакал. Положил голову на скатерть и плакал тихо, вбирая слезы в себя. И от этого плач его был еще страшнее.
– Их отобрали у нас,– почти шепотом произнес он, словно мама из своего хирургического отделения могла услышать его голос.– Их отобрали у нас, потому что они были близнецы. Ты пока не должен задавать много вопросов… Не нужно, Рома. Их убил один человек. Его звали Менгеле.
Позже я часто думал о том, что их гибель спасла твою маму. Практически всех женщин с маленькими детьми убивали сразу. В газовых камерах, понимаешь? Как трех моих сестер, Эсти, Еву и Фриду, и их деток. Мама выжила, потому что наших близнецов забрали у нее. Сразу, во время селекции. Иначе она вместе с ними тоже попала бы в газовую камеру.
Но жить и думать о них… Для нее такая жизнь оказалась пыткой. Она считает, что виновата перед ними. Тем, что живет. А они – нет. Хотя в чем она виновата?..
Рома понял, вернее, почувствовал, что надо остановиться. Почувствовал тем органом, который называется интуицией, что нельзя больше мучить отца расспросами.
– Папа,– вдруг закричал он,– посмотри, жук!
Пространство кухни пересекал огромный таракан. Какой-то местный Гулливер. Мама всегда приходит в ужасе, когда такие особи залетают в окна, и утверждает, что в Польше никогда не видела подобных зверей. Отец засуетился, бросил тапку, не попал и в одной тапке бросился вслед убегающему таракану, ухитрившемуся скрыться за буфетом. Виновато развел руками. И улыбнулся.
Теперь Рома любил их, папу и маму, еще больше, еще сильнее, но как сказать это им? Он сидел в раздумьях, чем может помочь родителям… И вдруг придумал:
– Папа,– воскликнул он,– а давай я буду с тобой выступать?! Не переводить детям с польского, а петь с тобой. Я уже знаю много песен на иврите. Мы можем сделать программу, как когда-то вы с мамой. Другую, конечно. Но вместе! Вот увидишь, она понравится…
Этот вымышленный рассказ, в основу которого легли некоторые не вымышленные факты, посвящен судьбе молодого израильского певца Романа Шарона.
Он родился в Польше, вырос в Холоне, пел с детства, выступая с отцом, иллюзионистом. Имел все шансы стать одним из лучших израильских певцов.
Роман погиб в автокатастрофе, когда возвращался после выступления перед солдатами ЦАХАЛ на Синайском полуострове в феврале 1974 года. На май была назначена его свадьба. За день до гибели Роману исполнилось двадцать три. Родители не сумели справиться с потерей и умерли в течение года после его гибели.
Роман был «нецер ахарон», «последним ростком». Так называют единственного отпрыска разрушенной Холокостом семьи, который погиб, защищая Израиль. Светлая память!
– Слышишь, Герш, она так и привела этого своего.
Хана сидела на кровати и расчесывала тяжелые густые волосы. Была у нее такая традиция: перед сном расчесать их, выйдя во двор, чтобы воздухом они пропитались. Летом – во дворе, зимой – на крыльце. Гордилась Хана волосами, и они действительно украшали лицо, сглаживая его грубоватые черты и добавляя им мягкости.
И то, что сегодня Хана расчесывалась в комнате, демонстрировало ее растерянность.
– Так ты слышишь, Герш? – повторила она, обращаясь к мужу.
Герш слышал. Отвечать не хотелось. Не ответить было невозможно. Хана не отстала бы. И, если честно, его тоже волновал этот вопрос.
Но, чтобы как-то оттянуть время, он, хотя было понятно, кто «она» и кого «его», переспросил.
– Твоя дочь! – теряя терпение, ответила Хана.– Твоя старшая дочь привела сегодня в дом своего коммуниста. Или комсомольца. Не знаю, кто он там.
У коммуниста или комсомольца было имя. Его звали Леонид Ольшанский. Но Хане не хотелось произносить это имя, она его уже не любила, как не полюбила советскую власть, в одночасье поломавшую весь привычный уклад жизни. Герш понимал это. И что ответить Хане, не знал.
Хорошо было бы сделать вид, что уснул, и обмозговать пока ответ, но Хана нетерпеливо покашливала и даже волосы расчесывать перестала.
– Ну, это же ничего еще не значит,– примирительно сказал Герш.– Пришел – ушел…
Жена покрутила пальцем у виска:
– Только равнодушный человек так может ответить.– И передразнила: – «Пришел – ушел». Это твоя дочь! Тебе что, все равно?!
