И встретила ее Розка этого лейтенанта. Красивый парень, из Москвы самой, мать – педагог, отец и старший брат – врачи. Вот такая семья у него. А он предпочел в армии после службы остаться, военную карьеру делать. Кто-то должен Родину защищать, так он говорит.
Это все Розка рассказала недавно совсем. До того молчала, только глаза блестели. А тут не выдержала – когда собралась в кино в райцентр, честно сказала: идет не одна, не с подружками, пригласил ее лейтенант Ольшанский. И не будет она ужинать вместе с семьей.
Заныло сердце Ханы. Не нравятся ей эти пришлые женихи. Другие они, чужие, и уклад жизни у них другой, советский какой-то, там ни Бога, ни традиций, ни порядка в семье.
Хочется Хане для Розочки счастья, настоящего, семейного. Чтобы муж дома каждый вечер был, а не на учениях, чтобы хата своя, полная деток, а не по гарнизонам мотаться. Таким она понимает счастье. Как у нее. Такое и дочкам желает.
Хана уже разговаривала с соседкой, у которой племянник в соседнем селе, двадцать два года ему. Хороший парень, работящий, из дома зажиточного. Все есть там, отец, мать, он младший, все дети устроены, так что он – родительский «мизинкл», любимчик.
Хотела Хана Розе предложить с ним познакомиться, не насильно замуж ее выдавать, упаси Бог, не те времена сейчас. Но вдруг понравились бы они друг другу? И вышло бы что из этого… И быть бы свадьбе, хупе…
А тут лейтенант Ольшанский. Такой же рыжий, как и Розка, даже смешно. Что они, друг друга по цвету волос приметили?..
– Нет! – смеется Роза.– Я Гришеньке задачу помогала решить, сама запуталась, а он как раз вернулся, подошел и за две минуты все нам объяснил, да так понятно, лучше, чем любой учитель.
В общем, как поняла Хана из разговора с дочерью, она лейтенанта своего сначала зауважала очень, а потом – все остальное… Что это – «все остальное», Розка не объясняет, косу теребит, в глаза не смотрит, а глаза-то блестят. И так видно, без слов: влюблена.
Тяжело Хане на душе из-за этого дочкина ухажера. Не о таком будущем для нее мечтала, когда поднимала ее, сиротку. Подарила ей первой всю свою нерастраченную материнскую нежность. Мирочка – та была младенчиком, там было все понятно, она уже выросла при ней.
А Розочке было четыре года. Она маму свою помнила, первые месяцы звала ее, плакала… Но со временем благодаря терпению и ласке стала Хану мамой называть, родную маму, может, и не забыла, но никогда не говорит о ней. Герш тоже дочек не дергает, сам в день поминок Блюмы идет на кладбище, читает кадиш, дома в дальнем углу свечу зажигает в память о покойнице. Все как надо, как у людей.
Хане уже было двадцать девять, когда Герш позвал ее замуж. Думала, что одной ей и остаться вовек. Жила с матерью, еле умевшей прокормить себя и дочь. В детстве бралась за любые работы, лишь бы помочь маме. И упала однажды с дерева, когда сливы собирала для одинокой старушки. Та варила варенье да на ярмарках продавала, и пара копеек с продажи перепадала Хане.
Не убилась она тогда, нет, но ногу сломала, а та не срослась как надо. Дразнили девушку Ханой-хромой. Кто такую замуж возьмет, особенно в деревне, где нужны женщины не ученые, а работящие? А тут бесприданница и колченогая…
И когда Герш позвал ее, она ни минуты не раздумывала! Вот же повезло, и муж красивый при ней, и девочки ладненькие с ним в ее жизнь пришли. Как она тогда переживала, что своего молока нет – кормить новорожденную Мирочку. А откуда молоко будет, если не рожала? Хоть назовись матерью, а с женской натурой не поспоришь…
Ничего, она с ребенком на руках на другой конец деревни по шесть раз в день бегала, дожидалась, когда добрая женщина своего накормит и к груди ее Мирочку приложит. Сидела Хана, смотрела на них и себя представляла с разбухшей грудью, с болючими сосками, но такой же счастливой.
И Бог послал Хане
Но Бог миловал, ей жизнь оставил и замечательных мальчишек подарил. Как же ей не молиться, не просить за них за всех… В канун каждой субботы зажигает она свечи и просит, просит для каждого своего ребенка, для мужа, для себя, чтобы силы были на все…
И вот Розка своего Ольшанского в дом привела. Что же теперь делать?
На минутку с ним заскочила, в прихожей постояла, вроде забыла что-то. Он так чинно поздоровался с Ханой, под козырек взял, словно она офицер какой. Видно, что не знает, как себя вести. И Хана не знает, что ответить, что сказать. Не свой он, чужой. Не потому, что не их, не галицкий еврей, а просто все в нем чуждо ей. И его «Здравствуйте, Хана Иосифовна», и слова разные, ей непонятные. Русский язык Хана понимает плохо. А он, похоже, идиш не знает.
