– Езжу я в основном по земле,– попытался отшутиться Петр, боясь окончательно потерять самообладание.– На жизнь зарабатываю.
– На жизнь, значит? – переспросил Борис.
И замолчал. Казалось, что он вообще не здесь. Мыслями, взглядом. И только рука твердо сжимает пистолет, направленный на Петра. Сильная, мускулистая рука.
– Я ехал сюда ради них… Только ради них. Я уже знал, что случилось в Смиловичах. Я не рассчитывал увидеть родных, маму, отца, младшеньких наших, Хану и Давидика. Но Дина… Я думал, что Дина и дети… Что ты их сберег. А когда узнал, как было… Жить не смогу, пока ты по земле ходишь, Репейников.
Петр почувствовал, как страх забрался в носки, как пятки стали влажными, а ноги отказываются идти. Земля кружилась, а он летел в пропасть, летел, безногий.
Борька был старше его на год, значит, на один класс старше. Когда влюбился Петр в свою одноклассницу Дину Факторович, союза этого не одобрил никто. Ни с его, ни с ее стороны. Единственный, кто принял,– это Борис. Вся семья не жаловала выбор Дины. «Любовь – не любовь, не пара он тебе…» – утверждала родня.
А Петр действительно был в нее влюблен, в косы длинные смоляные, во взгляд, чуть прищуренный, а в нем – омут целый колдовской. И когда согласилась Дина выйти за него замуж, не послушал никаких отговорок матери и сестры. Молодой был, горячий. Кровь гуляла по венам. Через пару лет остепенился.
Петр вытер глаза, которые вдруг заслезились. Зачем сейчас вспоминать то… Может, и жили бы они не хуже других, если бы не война. Он, что ли, ее начал? Он с этими новыми порядками в их Смиловичи пришел?
С волками жить – по волчьи выть. Так всегда говорил отец. Тот сумел приспособиться, когда коммунисты пришли. Сам себя раскулачил, можно сказать, не ждал их. Отдал добровольно много всего. А что не отдал, те уже и не искали, признали его своим. Нашел отец, как выжить при советской власти, когда многих расстреляли да сослали. И Петьку с малолетства учил: «Чувствуй, откуда ветер дует…» Умный был батька, ушел только рано. А Петр на него похож, все говорят: одно лицо… И научил его батя кой-чему, а Петька оказался понятливым.
Только сейчас что делать? Не посоветоваться, не закричать… Закричать можно, но чувствует Петр, что крик тот может стать последним. Мокрыми штанами чувствует… Страшно.
И тогда он не знал, что делать. Как поступить. На что решиться. Дина уходила сама. Без слез, откуда в ней были эти силы? Сказала, что уйдет, когда дети будут спать, чтобы не травмировать их.
Накануне вечером не спускала она с рук Галочку, а Сашка крутился около нее. Петр не мешал, даже еду приготовил, кашу тыквенную сварил на ужин. Прощальный ужин получился. Нет, понятно было, что ничего хорошего не ждет евреев, но что случится, тогда еще толком никто не знал.
Она взяла баул с одеждой и раскладушку. В последнюю минуту сняла цепочку с шеи, матери своей цепочку, тоненькую, с кулоном. Янтаря осколок как кусочек солнца в золотой оправе. Сняла, подержала в руках, словно согревала, и отдала Петру.
– Это будет Галочке,– негромко сказала,– сохрани для нее.
– Сама вернешься и отдашь,– буркнул Петр. Он был совершенно растерян: что делать, как себя вести? А думать о плохом не хотелось.– Подержат вас в том гетто да и отпустят. Зачем вы им там…
– Может, и вернусь,– кивнула Дина, пожав плечами. И эта ее готовность согласиться добила Петра. У Дины всегда было свое мнение, и к общим семейным решениям они обычно приходили долго и нелегко.
– Давай помогу тебе,– предложил он.– Сама и баул, и раскладушку как дотащишь?
– Не нужно! – резко ответила она. А потом, смягчив тон, добавила: – Не хочу, чтобы дети одни оставались. Ты смотри за ними, прошу тебя, будь им и отцом, и мамой… Пока я не вернусь.
Она ушла. На другом конце Смиловичей отгородили колючей проволокой несколько улиц, и всех евреев загнали туда.
А у Петра началась ужасная жизнь. Дети искали маму. Особенно трехлетняя Галочка. И ничем ее занять было нельзя. Перестала есть, перестала спать. «Мамадина!» – кричит одним длинным словом. Ну конечно, девчонка была привязана к матери. Сашка тоже себе места не находит. Пять лет пацану, что ты ему объяснишь?.. Работать Петр не может, оставить детей не с кем. Несколько раз с собой их таскал в машине, когда ехал на близкие расстояния. А дальше – все хуже и хуже…
Все из рук валится. И как Дина дом на себе держала? И работала при этом на почте, ну не понять ему. Сейчас на почте сидит другая девчонка, кирпатая, веснушчатая, смешная такая. Только Петру не до смеха.
Тучи ходят по небу, осень наступила, в городе говорят нехорошие вещи… Слухи ходят. Про евреев, про то, что будет. Дмитро, сосед справа, стал полицаем, и Егор, через дом от него, тоже туда подался. Это и называется «с волками жить – по-волчьи выть». А Петр после того, как вышел с детьми за калитку – нужно было молока, хлеба купить – и встретил Егора, больше с ними на улицу не выходит.
– А что, Петька, жиденятов своих погулять вывел? – сказал тот, паскудно улыбаясь.– Что ж они без мамки своей?
