Вспомнив о матери, он решил пойти к ней, посоветоваться, ну с кем-то же надо словом переброситься. Иначе сойти с ума можно. Но дверь открыла Мария, старшая сестра. С матерью сразу после начала войны случился инсульт, и Мария с семьей переехала к ней, и досматривать так легче, и дом больше.
С Марией у Петра отношения стали холодными после его женитьбы. Не приняла она Дину, не полюбила ее, да и взаимно это сложилось. Может, пару раз приходила Мария в гости к ним, когда дети родились. А так совсем чужими они стали. Обидно Петру, родная сестра ведь. Это у Динки в семье четверо. Старший, Борис, затем Дина, а потом родителям ее не спалось – и через много лет близнецы в семье родились, Хана и Давид, им сейчас по двенадцать. А у Петра одна-единственная сестра.
Мария стояла в дверях, кутаясь в старую материнскую шаль – Петр помнил ее со своего детства еще,– и холодно смотрела на брата. В дом не приглашала. Так и держала на пороге. На вопрос, как мать, сказала: спит сейчас, тяжело ей, Марии, за ней ухаживать, но, видно, такая уж ее доля.
– Да и у меня доля теперь нелегкая,– сказал Петр. И услышал:
– Тебе кто виноват? Я тебе сразу после школы сватала хорошую девушку, нашу. А ты что себе привел?
Так и сказала – «что», как не о человеке. Но Петр уже не имел сил сопротивляться и возражать. Просто ушли его силы куда-то.
– Что мне делать, Маша? – тихо спросил он.– Совсем я запутался.
– Что делать? Если камень на тебе, надо снять его. От обузы надо избавляться. И жить дальше
– Что ты имеешь в виду? – Петр чуть не заикался от волнения.
– Слушай, не играй в дурака, брат! Тебе с ними тут не выжить, не понимаешь? Они в первую очередь мамкины дети. А кто их мать? Если я правильно поняла, Сашке твоя супружница сделала обрезание. Без твоего разрешения, конечно.
Петр кивнул. Это была самая крупная ссора в их семейной жизни. Да и сама Дина не искала никаких обрядов, но ее мама, выросшая в религиозной семье, все организовала и сделала так, как у них, евреев, принято. Сказала, что из века в век у них так…
– Ну вот видишь? Тебе с ним деться некуда, его везде узна́ют, а у Галки на лице написано, что еврейского она роду-племени.– Мария скривилась, словно выговорила что-то невыговариваемое.– И вот еще что: ты не ходи сюда больше. Не веди беду за собой. У меня своих двое, знаешь сам…
В дом, родной родительский дом, она его так и не впустила. Можно сказать, прогнала с порога. И не сумел Петр повысить голос. Потому что вдруг понял он, что права сестра его, кругом права.
Немцы тут обосновались надолго, а может навсегда. Не выжить ему с детьми еврейскими в доме, не выжить. Половина полицаев – из его школы, да в любую минуту, если кто выпьет лишнего или захочет досадить, продаст его в полицейском участке. Рука Ленина свободна, вешать на ней можно хоть каждый день.
От этой мысли почувствовал Петр дрожь по всему телу. Домой возвращаться не хотелось. Там сидели одни в темноте испуганные Галя и Саша. И надо было сварить им суп, накормить, помыть их. А он их видеть не мог. Столько сердечной боли ему принесли эти дети с их матерью.
Он все-таки пошел домой, деться было некуда. Всю ночь ворочался с боку на бок. Галка тоже спала плохо, плакала, звала маму, но он не встал к ней. Слышал, как Саша ее тихо укачивал, совсем как Дина. Пел ей что-то. Она еще «С» не выговаривала и называла брата «Шаша».
А за городом казнили пятьдесят евреев. Сказали, что отправляют на восстановление разрушенной дороги, довели до деревни Гудовичи, под дулами винтовок заставили вырыть могильную яму и расстреляли там.
А на соседней улице выловили целую «крысиную» семью. Так соседи говорили. Прятались двое стариков и внучка их лет семи, и где прятались? За двойной дверью погреба, но голод не тетка, вышла бабка что-то поменять, тут их и в капкан. И в гетто – чтобы не пачкали чистый город без евреев.
А в стоге сена возле деревни Дукорщины нашли известного архитектора, не помнит Петр его имени, да и фамилия вроде не еврейская: Коржун. А все ж он евреем оказался. Прятался Коржун этот со своим тринадцатилетним племянником. Да только от внимательных глаз ничего не утаишь. Местный селянин, рассказывают люди, выдал их и был награжден парой новых сапог. А евреев этих, архитектора с мальчишкой, сначала избили до полусмерти, а потом повесили на телеграфном столбе напротив полицейского участка, у каждого на шее табличка с надписью «Жид». Трое суток тела висели, пока из гетто не привели людей, чтобы они сняли трупы. Похоронить не разрешили. Приказали бросить в яму возле базара. А чтоб полицаям да немцам было веселее наблюдать все это, велели евреям петь «Интернационал»…
Эта последняя история окончательно добила Петра. Те евреи прятались в стогу сена, и все равно нашли их. А у него они – дома, и не имеет значения, что дети малые. Все, все евреи со стариками своими и с детьми грудными подлежат уничтожению – так теперь говорят…
