И вот какое его дело, паскуды этого, просто ведь пакостит. Его, Петра, он не может из дома выжить… А мечтает, наверное.
Сарай Егоров ломится от вещей, которые забрали он с женой в соседнем еврейском доме. Там семья Рубчинских жила, бабка старая дома осталась с дочкой на сносях, позднего ребенка ждала Зинка-фармацевт. Муж на фронт ушел. Теперь их выселили в гетто. Они и взять ничего толком не взяли. Плакали обе, под руку с трудом пошли по дороге этой до гетто. И никто не помог им, боязно было.
А Егор с жинкой все забрали, что надо, что не надо. Шкаф тащили огромный, не смогли в калитку втащить. Ох, матерились. Так на улице его и бросили. Как гроб стоял всю осень, пока на дрова не порубили.
Что творилось тем летом и осенью, лучше не вспоминать. Петр и старался не вспоминать все эти годы. Но увидел Борькины глаза – и все вернулось. Помнит он ведь все, помнит… Как ни старался забыть и подальше отодвинуть.
Помнит, как слухи становились все конкретнее. То были туманные, а теперь говорили, что дата даже есть, что собрали всех полицаев, запретили выезжать из Смиловичей ни на день, ни на полдня. Что ждут карательный отряд, то ли из Литвы, то ли с Украины. Помощники нужны. Гетто уничтожать.
На Петра соседи косо смотрели, всегда были нормальные отношения, а сейчас – как на прокаженного прямо. За спиной слышал он, как соседки шушукаются и опять слова проклятые звучат: «Петькины жиденята». Что за напасть такая!
А одним поздним вечером в дверь постучали, вежливо так, негромко. Жена Дмитра зашла, потопталась на входе и сказала:
– Петя, у меня просьба, если у тебя после Динкиных детей вещи останутся, кроватка, одежда всякая, так ты мне отдай. Дмитро, сволочь, все пропивает, а я ж беременная. Все может пригодиться.
Петр обомлел. Потом понял. И почувствовал, что мир рушится.
Что не дадут ему тут спокойно жить с Галочкой и Сашкой. Они для всей улицы не его, а Динины дети. Дина в гетто, гетто на замке, что там происходит, он даже слышать не хочет, когда рядом рассказывают. Уходит прочь от всех разговоров. А они его догоняют, и не только сплетни пустые. В лицо ему стали тыкать, что прикрывает он дома евреев. А за это что?! Расстрел.
В Смиловичах на памятнике Ленину, тот руку вытянул, видно, к светлой жизни дорогу указывал, повесили одного еврея, Симху Шапиро, дальнего родственника Дининой матери. Раввином он был раньше. Говорили, что отказался сотрудничать с немцами, возглавлять комитет гетто. Прямо на той руке ленинской и повесили.
А в соседнем местечке казнили на базарной площади двух женщин. Ту, что прятала еврейку: хотела, значит, от приказа отвертеться. И ту, которую она прятала,– сноху ее беременную. Показательную казнь устроили. Всех согнали смотреть, чтобы неповадно было другим такими глупостями заниматься, евреев спасать.
А у него, Петра, двое еврейских детишек, и знает об этом вся улица. Да что вся улица, все Смиловичи знают, на ком был женат Петр. Свадьба была яркая, веселая, можно сказать, что полгорода на ней гуляло тогда.
Петр потерял покой, потерял сон. Дети чувствовали это. Даже Галочка притаилась, как мышка. Сидят они вдвоем на комоде, и Сашка, вот же вдруг взрослым стал, сестренке сказки пересказывает, что Дина ему читала. Есть у них одна книга с картинками, там стихи. Саша читать еще толком не умеет, но стишки эти все помнит наизусть. И так старается, чтобы малышке интересно было слушать. Галка смотрит на него серьезно, всплескивает ручками. Похожа на свою мать она, те же смоляные вьющиеся волосы, пухлые губки. Только глаза темно-серые, как у Марии, сестры Петра.
В эти черные дни никто не приходил к нему, не переступал порога. Родные и друзья боялись. Остальные чурались. Только за спиной, за спиной переговаривались, косточки перемывали. Дмитро, напившись, орал, проклинал всех евреев, а Петра называл еврейским приймаком, хотя никогда тот в семье Дины не жил да и вообще редко бывал там. Дина все больше туда с детьми сама ходила. А когда брат ее Борис женился на Броньке Глузман и родилась у них малышка спустя год после Галочки, Дина и Броня очень подружились и она вечно у них пропадала.
А Петру что, ему дома тихо. Он мог спокойно в саду покопаться, потом газету полистать, на большие статьи никогда у него терпения не было, а так, новости какие, что, где, узнавал. Он газету «Труд» обычно покупал. Все думал подписаться на нее, но денег жалел. До войны все это было…
Теперь Петр уже не то что спать, есть не мог… Куском хлеба давился. От каждого стука шарахался, своей тени боялся… Что за дни были, что за дни… Евреев вылавливали, как мышей, по подвалам, по чердакам, в шкафах искали, в нужниках. Когда-то Петру было все равно – евреи, не евреи,– а теперь он их просто возненавидел. Жил бы тихо, если бы не женился на Дине. Жил бы, как все люди вокруг. На работу, с работы, с женой переспать, выпить, закусить, побалакать с другом, мать проведать… А он себя сам уже евреем чувствовал, точно и его какая-то тьма накрыла. Вот же угораздило.
