– Нет, Репейников, может, советскому суду тебя было не за что наказывать. Я их кодексов дословно не знаю. Знаю, что мне есть за что… За сестру, за племянников. Детей твоих родных, которых ты сам отвел на расстрел. Чтобы жить спокойно. И живешь ведь, мразь, в километре от карьера, где их расстреляли. И ноги тебя носят.
Ноги носят?.. Какие, к черту, ноги!.. Петр чувствовал, как ноги подкашиваются, страх ползет по всему телу, в каждую волосинку забирается. Выдавил последний аргумент:
– Борька, не дури, не бери грех на себя. Тебя же потом посадят. Себе жизнь испортишь.
Борис на мгновение замолчал, словно собирался с силами, и сказал:
– Мне в Смиловичах нужно было забрать два должка. У тебя. И у Ващюка. Я бы тебя, Репейников, повесил на твоем яблочном дереве, да пачкаться придется, ты и так все штаны обоссал. Я бы тебя до того карьера довел, где твои дети маленькие лежат, убитые, Сашенька и Галочка, и жена твоя Дина, и мама моя с близняшками, вся семья наша. Так ты же шмон поднимешь. Не мужик ты, Репейников. Один только причиндал между ногами мужика мужиком не делает.
Да, два должка у меня здесь. А больше в этом проклятом месте, на родине бывшей, ноги моей не будет. Но теперь останется один должок. Я Ващюка из-под земли достану. И за мою жизнь не беспокойся: у меня алиби железное на сегодня. А для тебя, зятек мой, у меня приготовлена смерть быстрая, легкая. И тихая. Как-никак всю войну в разведке прослужил. Пистолет мой – с глушителем. Новинка такая… Придется тебе тут полежать, пока найдут тебя. Но мне это уже все равно…
Из-за тучи вдруг вышла круглолицая луна, оглядела серебряными очами яблоневый сад и спряталась за другой тучей.
Тоня, вытирая пыль, с боязнью поглядывала на дверь в ожидании мужа. Утром, наводя порядок и складывая вещи, она вдруг нашла украшение. Тонкую золотую цепочку с янтарным кулоном странной и притягивающей формы. Чья она, Тоня понятия не имела, но ей захотелось примерить. Никогда не было у нее золотых украшений. А кулончик вдруг соскользнул с цепочки и исчез между щелями старого деревянного пола. Тоня даже не успела заметить, куда он упал. Она уже и подмела, и полы вымыла, и во все щели заглянула…
Цепочку Тоня на место положила, чтобы Петр не ругался, а как ему теперь объяснить, что случилось с кулоном, она еще не решила. И очень боялась той минуты, когда придется держать ответ.
Сюжет «Страха» вымышлен, но идея создания рассказа возникла после чтения воспоминаний чудом уцелевшего шестнадцатилетнего узника Смиловичского гетто, бойца партизанского отряда Зорина и Красной армии, участника первого Парада Победы Моисея Горелика. Оттуда же почерпнуты некоторые исторические события времен оккупации и уничтожения еврейского населения белорусского городка Смиловичи.
Их было три сестры. Моя мама, Роза и Маня. И на всех трех я был один. Понимаете, какая ответственность была взвалена на меня? Быть любимцем сразу трех женщин. Тетя Роза, рассказывали, в молодости полюбила одного человека, но он погиб еще в 1914 году, а вернее, пропал без вести, и где колышется трава над ним, не знает никто. А она оказалась однолюбкой, просто фатальной однолюбкой, так и не вышла замуж.
А тетя Маня замуж вышла, но детей не получилось у нее завести. Слышал я про какую-то операцию, которую ей сделали в юности. Жизнь спасли, но осталась тетка бездетной. Дяде Исааку, мужу ее, это не мешало, как мне всегда казалось. Он тетю Маню любил и так. И женился не ради детей.
Но меня любили все три сестры, да так, что души не чаяли. Мама – это понятно, я был ее кровинушкой. Однако ее сестры тоже считали меня кровинушкой, и мама честно делила меня с ними. Она была самой младшей и жалела их. Итак, я ходил в школу рядом с домом тети Розы, чтобы она могла меня забирать и наслаждаться общением. Тетя Роза была портнихой, так подстраивала свои рабочие часы, чтобы уделять мне внимание. А летние каникулы я проводил с тетей Маней и дядей Исааком, они специально ездили на детский курорт, в Евпаторию. Потому что у ребенка обнаружили гланды. И ему нужно было дышать морским воздухом.
Кого из них я любил больше? Если честно, не знаю… Мама была необыкновенно порывистой, эмоциональной, и ее эмоции подчас останавливали мои порывы. Тетя Роза как раз была маминой полной противоположностью, мне она казалась чуть заторможенной, слишком степенной, никогда никуда не спешащей, и мне это тоже мешало, ведь хотелось многое успеть, а она так неторопливо вела меня из школы домой и рассказывала про какие-то цветочки, которые мы встречали по дороге. Тетя Роза увлекалась ботаникой, хотя всю жизнь шила бюстгальтеры.
А тетя Маня вообще молчала, ибо в их семейном союзе разговаривал дядя Исаак – за себя и за жену. Она только ласково гладила меня по голове и улыбалась. Конечно, она меня любила, но больше молча. Чему я иногда был даже рад.
