Дмитрий Аркадьевич Баланчин возвращался из города, куда он отлучался по самым, что ни на есть, земным потребностям, покупал себе еду. Деревенская пища была здорова и вкусна, но требовала небольших вредных добавок в виде горячо любимых им чипсов, вредоносной колы и прочей мелочи, скрашивающей одинокое существование человека цивилизации.
Нет, признанный гений не тяготился одиночеством, наоборот, оно ему даже нравилось. Живя деревенским отшельником, он мог творить в любую минуту, для чего использовал все свое время. В его столичной квартире работать было невозможно: постоянные телефонные звонки друзей, приятелей, агентов, обиженные возгласы его Музы, не покидающей художника ни на мгновение. Какая странная, между прочим, эта женская логика. Муза его ревновала в столице к каждой юбке, а в деревню отпускала со спокойной душой. И он с удовольствием ее оставлял наслаждаться своим триумфом, принимать поздравления и торжествовать, что ее жизнь прожита не зря, а брошена к ногам великого человека.
Так считала Муза. Сам же художник думал, что жертвовал ради Музы он. Она, не заботясь о том, насколько ему это нравится, таскала его по магазинам и вечеринкам, требовала отдых на заграничных курортах и некоторые материальные ценности. С последними было легче – художник откупался от навязчивой Музы и на крыльях свободы летел в деревню.
Сегодня, случайно посмотрев на понравившуюся ему опушку леса у дороги, он поубавил свой пыл возвращения в родные пенаты. Как и в прошлый раз, на опушке он заметил одну привлекательную особу с несносным характером и загадочным складом ума. Возможно, и с загадочной русской душой, но в этом он не разобрался. Особа сбежала от него, как с тонущего корабля, постояв с озадаченным видом перед его картинами. Баланчин ждал признания, похвалы, высоких слов о своем творчестве, к чему он уже привык, но девушка ничего не сказала. Возможно, ей, как и деревенской девушке Пелагее, не понравились его картины. Лес и лес, не богатая разнообразием русская природа. Эх, как же она не смогла разглядеть во всем этом настоящую, истинную красоту и простоту русского характера. Да, уж она не та некрасовская баба, которая может и коня на скаку остановить, и… Баланчин не поверил собственным глазам.
Оля Муравьева, эта особа с несносным характером, останавливала не коня, но тоже домашнее животное.
– Куда пошла, скотина рогатая?! – кричала Ольга, которую Баланчин еле узнал по короткой джинсовой юбке. Нет, он смотрел не только на стройные ноги. Просто ее лицо было скрыто каким-то большим платком, похожим на носовой. Видимо, девица боялась перегореть на солнце. – Куда пошла, рогатая скотина?! – воодушевленно кричала Ольга и била прутом несчастное животное.
Баланчин поморщился. Вот она, двойственная женская сущность. Вымещает свою озлобленность на мир на этой бедной изможденной корове! Нужно немедленно ее остановить.
– Ольга! – закричал Баланчин, выйдя из машины. – Это вы?!
– Нет, – крикнула она, отворачиваясь от него, – это не я!
– Странно, – усмехнулся Баланчин, – вы, прекрасная пастушка, очень похожи на одну мою хорошую знакомую. Так сказать, и в фас и в профиль вылитая Ольга Муравьева. Кстати, замечательная девушка.
– Ну и что? – спросила Оля, повернувшись к нему, как избушка, передом. Чего уж тут скрываться? – Я это, я. Спросите, что я здесь делаю?
– Не спрошу, – покачал головой Баланчин, – я и так вижу.
– Ничего вы не видите! – возмутилась внезапно та. – И то, что вы видите, совсем не то, что вы подумали! Совсем не то, а как раз наоборот.
– А что я вижу наоборот? – не понял художник.
– Все! – решительно заявила Ольга и округлила и без того огромные глазищи.
– А! – из высокой травы поднялся прикорнувший, пока Оля тренировалась на коровах, Антон. – Вернулись, сволочи?!
– Ну, – поджал губы Баланчин, – если сволочь и вернулась, так только одна. – И он обратился к Оле: – Так вы, значит, здесь не одна…
– Не одна! – пафосно сказала она. – Я выгуливаю Марфушу! Марфушка, ко мне!
Одна отделившаяся от других корова медленно, но по верному направлению, пошла к Муравьевой. Какая разница, что это была не Марфуша! Главное, она сделала пару шагов в сторону Ольги.
– По-моему, – привередничал гений, не отходя от машины, – у Марфушки все рога целы, а у этой отбит.
– Ха! – ответила ему, заложив руки в боки, Ольга. – Да я всем могу рога-то пообломать!
Она настолько вошла в роль, что сонный Антон сразу же схватился за свою голову. А Баланчин вновь усмехнулся своей едкой улыбкой, сел в машину и уехал.
– Круто ты с ним, – почесал затылок философ.
– А то, – копируя голос Пелагеи, сказала Ольга, – ездят тут всякие. То мафиози, то художники. Нормальному человеку отдохнуть негде. Пошла, рогатая скотина! – накинулась совершенно серьезно на подошедшую к ней корову. – Боюсь я их, ужас просто.
– А по тебе и не скажешь, – покачал головой Антон, – ты поласковей с ней, поласковей.
