— Во, во, она самая. Всё говорила: «Приходи, Боб, поболтаем», — а как застрял, так она тут как тут. Еле увернулся, даже спину сорвал, вот с тех пор и ноет. Я уж и тиной мазал, и на камнях прогревал, и ракушку прикладывал — не помогает. Слушай, Маракуда, а у тебя, случаем, никаких там мазей нет? Ну типа горького миндаля, смешанного с бычьей кровью, или еще чего там, на крови настоянного? Говорят, нам, пираньям, ой как помогает.
— Не-а, нету.
— Жаль… А ты вообще по делу или просто так мне тут голову морочишь?
— Да, дело есть. Вот хотел сказать: завтра будет большая охота.
— На кого? На нас, на пираний? О, кошмар! О, ужас! Всё, я поплыл, надо пацанов предупредить, чтобы сваливали побыстрей.
— Да погоди ты, не тарахти. Охота будет на кайманов.
— Ух! Ну и напугал ты меня. Ты смотри, так больше не шути, у меня чуть сердце из чешуи не вылетело.
Из деревни до реки доносился приглушенный стук барабанов и резонировал, отражаясь от поверхности воды.
— Слышишь, как стучит сердце? Аж эхом по реке разносится!
— Так это барабаны в деревне, — вставила Пват, с интересом рассматривая разговаривающую пиранью и при этом думая о том, как та не задохнется, держа голову над водой.
— Для кого барабаны, а для кого аритмия. Иди, говорят, Боб, предупреди кайманов, а я, может, так переволновался, что с места не могу тронуться?
— Ну так что, сообщишь кому надо?
— Без проблем, ты бы мне только червей накопал.
— Ты же меня знаешь, не могу я подставить их под угрозу насильственной смерти.
— А что? Ты их в рот мне не давай, а рассыпь в воду, типа, пусть поплавают, а я уж с ними сам разберусь
— Хочешь — жареной кукурузы принесу?
— Не-а, не пойдет. Не мой рацион. Ладно, я с Акуты магарыч сдеру. Ты, случаем, не знаешь, где он ночует?
— В затоне, под корягой.
— Да я и сам знаю, нечего меня учить. Это я так, для поддержания разговора. Кстати, ко мне вчера сват[73] приплывал — ну ты знаешь его, Молчаливый Гарри, лысый такой, с откушенным плавником. Так вот, он говорил, что в трех днях пути отсюда вверх по течению видел, как костры плыли по реке.
— Ты что, Боб, костры не плавают по реке!
— Не знаю, за что купил, за то и продал. Ну всё, я поплыл. Надо еще будет к своим завернуть, поделиться новостями.
Говорливый Боб булькнул и исчез под водой, оставив на поверхности реки разбегающиеся круги.
— Ну и балабол, такого я еще не видела. И где ты его нашел?
— Слышала, он про корягу говорил? Так это я его оттуда вытащил.
— Слушай, а как он не задохнулся, когда разговаривал с тобой?
— Жабры под водой были, вот и не задохнулся.
— Ух ты, а я и не подумала. Какой ты умный! — Пват немного отклонилась от Маракуды, собралась с духом и поцеловала его.
Краска залила лицо мальчика.
Тонкая полоска утренней зари коснулась верхушек деревьев, покрывая багрянцем реку и две одинокие детские фигуры.
В каюте было светло: на палубе работала динамо-машина, от которой питалась лампочка Эдисона, вставленная в красивый резной абажур.
Гонсалес вальяжно покачивался в кресле-качалке.
В руках у него была старая засаленная книга — повесть Вольтера[74] «Кандид, или Оптимизм». В этой книге Гонсалесу всегда нравилась одна глава — семнадцатая, в которой рассказывалось о прибытии Кандида и его слуги в страну Эльдорадо и что они там увидели.
Командор, прежде чем перевернуть страницу, смачно плюнул на палец.
«…Они проплыли несколько миль меж берегов, то цветущих, то пустынных, то пологих, то крутых. Река становилась всё шире; наконец она потерялась под сводом страшных скал, вздымавшихся до самого неба. Наши путешественники решились, вверив себя волнам, пуститься под скалистый свод. Река, стесненная в этом месте, понесла их с ужасающим шумом и быстротой. Через сутки они вновь увидели дневной свет, но их лодка разбилась о подводные камни; целую милю пришлось им перебираться со скалы на скалу; наконец перед ними открылась огромная равнина, окруженная неприступными горами. Земля была возделана так, чтобы радовать глаз и вместе с тем приносить плоды; всё полезное сочеталось с приятным; дороги были заполнены, вернее, украшены изящными экипажами из какого-то блестящего материала; в них сидели мужчины и женщины редкостной красоты; большие красные бараны влекли эти экипажи с такой резвостью, которая превосходила прыть лучших коней Андалузии, Тетуана и Мекнеса. «Вот, — сказал Кандид, — страна получше Вестфалии». Они с Какамбо остановились у первой попавшейся им на пути деревни. Деревенские детишки в лохмотьях из золотой парчи играли у околицы в шары. Пришельцы из другой части света с любопытством глядели на них; игральными шарами детям служили крупные, округлой формы камешки, желтые, красные, зеленые, излучавшие странный блеск. Путешественникам пришло в голову поднять с земли несколько таких кругляшей; это были самородки золота, изумруды, рубины…»