- Вот это борзость, - с уважением тянет кто-то с дальней шконки, - И чего ты теперь, Поэт?
- Я бы вертухая выбрал, - раздается голос с другой стороны, - Он посвежее.
- Даже выбирать не буду, - говорю я, зевая, - Поимею обоих сразу. И пусть только кто-то заикнется, что это блядство. Это политика. И Шурке урок, и вертухайской Мане удовольствие.
- Ну, и жук ты, Поэт, - хохочет Самовар, - А самому-то в этом никакого интереса, да?
- А я-то что? Мне главное, чтобы порядок был, и чтобы каждый последний пидор не вздумал королеву из себя строить. А то, смотрю, хорошо зажил, распустил перья.
- Так отдай его коллективу на исправление, - невинно предлагает Самовар.
- Не, он мне чистым нужен. Кто тронет – урою. Но сам с ним разберусь не хуже коллектива.
- Кто бы сомневался, - голос из дальнего угла.
На этом разговор закончен. В сторону Шурки я так ни разу и не смотрю. На следующее утро под скабрезные ухмылки я велю Шурке привести того вертухая ко мне в душ к одиннадцати часам.
- И смотри, попробуешь врать, что он занят, или еще что, за двоих отработаешь, да так, что в больничку уедешь, - предупреждаю я.
Шурка смотрит на меня подозрительно, но ничего не говорит. К одиннадцати я вальяжно иду к душевой под комментарии:
- Привел ведь…
- Уже десять минут там…
- Ну, Поэт, сейчас он им устроит…
Я оставляю одного из чушков напротив двери, велев никого не впускать под страхом смерти, а если начальство заявится, предупредить громким криком, и захожу в душевую. Вертухай и Шурка сидят в умывальной на скамейке. Едва я вхожу и закрываю дверь, вертухай вскакивает на ноги и возмущенно смотрит на меня.
- Если вы думаете, заключенный Серов, что имеете право…
- Хлеборезку захлопни, - говорю я, - У вас сорок минут.
Я беру одну из скамеек и толкаю ее за поворот, где располагаются душевые кабины.
- Поэт, ты чего хочешь? – настороженно спрашивает Шурка.
- Я хочу, чтобы вы ушли вон туда, - я показываю туда, куда пнул скамейку, - И проторчали там сорок минут. Уже тридцать восемь А я тут посижу.
- Я же тебе говорил, что он нормальный, - тихо объясняет Шурка и тянет вертухая за рукав, - Пошли.
Вертухай смотрит на меня долгим взглядом и говорит:
- Спасибо.
- Не за что, - отвечаю я, - Только будь готов к тому, что будешь слышать много нелестных, но забавных комментариев всю оставшуюся службу.
- Я их и так слышу. И через месяц мне домой.
Я вытаскиваю из кармана телефон и утыкаюсь в него, давая понять, что разговор закончен. Интернет – очень крутая вещь. Можно написать в поисковой строке любое слово или любое имя, и появится масса информации. Интересно, есть какое-то название для таких действий, когда ты много лет не общаешься с человеком, но знаешь о нем все, что только можно узнать в сети? К сожалению, информации очень мало.
Софья Лебедева – врач-гинеколог, заместитель главного врача роддома, пишет статьи о психологии родов, о гуманизации медицины, о праве на безопасный и безболезненный аборт. Не так уж много статей, но я знаю их наизусть. Прекрасно разбираюсь в периодах родов и продолжительности схваток. Если вдруг у нас тут кто-нибудь случайно родит, я определенно смогу помочь.
О Марине Кислицыной информации больше, и намного больше фотографий. Но все очень обезличено, как будто она специально скрывает свою частную жизнь. Есть одна фотография, где она с Сашей и детьми сидит в ложе оперного театра – какая-то премьера.
Запрос «Александр Воронов» не приносил внятных результатов долгое время, пока я не сообразил, что надо искать Шандора Воронова. Тоже негусто. Шандор Воронов – бизнесмен, супруг известной сибирской бизнес-леди Марины Кислицыной. Несколько фотографий. Что-то про благотворительный центр для лечения ДЦП. У него дочь больна, но удалось сделать почти невозможное, и теперь она сможет быть почти полноценным членом общества. Интересно, это их с Мариной общая дочь? Совсем не похожа ни на него, ни на Марину. Старшие дети, вроде, похожи на него, но не сильно.
- Поэт, прошел уже час.
Я подпрыгиваю от голоса Шурки.
- Я же сказал – сорок минут.
- Извини, мы увлеклись. А можно будет это повторить? – робко спрашивает Шурка, опуская глаза.
Его лицо сияет, я никогда раньше не видел его таким счастливым.
- Нельзя, - говорю я, стараясь придать голосу сочувствия, - И постарайся выглядеть расстроенным, грустным, короче, не таким довольным.
Я смотрю на вертухая, у него дебильная улыбка во весь рот.
- Тебе можно, - разрешаю я, - И, серьезно, больше никаких встреч, никаких разговорчиков. Смотрите друг на друга, как будто вы злейшие враги. Ясно?
- Да поняли мы, поняли, - говорит Шурка и смотрит на вертухая влюбленными глазами.
- Шурка, ты не обижайся, но я тебя сейчас ударю по лицу, - говорю я медленно, - Будет синяк.
- Давай, - говорит Шурка и закрывает глаза.
- Не надо, лучше меня, - просит вертухай.
- Не, за тебя в карцер упекут, - я резко бью Шурку, и он воет от боли, - Ничего, потерпишь, заодно и вид будет не такой довольный. Все, иди. Голову опустил, по коридорам пробежал, под шконку забился, и не высовываешься, понял? Я приду через минуту.
