В феврале она поехала верхом в Лондон, как всегда с пышной свитой, состоявшей из рыцарей и придворных дам, а также нескольких лордов, присоединившихся к ней по дороге. Когда до Сити остался час езды, Мария, к своему удивлению, увидела Нортумберленда, встречавшего ее в сопровождении ста всадников.
– Добро пожаловать, ваше высочество, – низко поклонившись, сердечно приветствовал ее Нортумберленд.
Его трудно было упрекнуть в недостатке учтивости: он проводил Марию прямо до монастыря Святого Иоанна в Клеркенвелле.
– Его величество, – извиняющимся тоном произнес Нортумберленд, когда они ехали бок о бок в сторону Клеркенвелла, – слишком болен, чтобы принять ваше высочество. Он лежит с лихорадкой в постели, но, надеюсь, завтра он будет чувствовать себя лучше.
Мария не знала, что и думать. Ее встревожило письмо Шейфве и удивляла разительная перемена в поведении Нортумберленда. Неужели Эдуард действительно болен? И насколько серьезна его болезнь?
На следующее утро она отправилась верхом в Уайтхолл, где в дворцовых воротах ее ждали Нортумберленд и все члены Совета, которые приветствовали ее так, словно она была правящей королевой. У Марии сжалось сердце. Теперь не оставалось ни малейших сомнений, что Эдуард серьезно болен и все ждали ее восшествия на престол. И все-таки она не верила Нортумберленду. От него можно было ожидать любого злодейства.
Три дня Мария провела при дворе в ожидании встречи с королем, однако он был слишком болен, чтобы принять сестру. До нее дошли циркулирующие во дворце слухи. Люди открыто говорили, что королю дали медленно действующий яд, а кто-то считал, будто он уже умер. И Мария облегченно вздохнула, попав наконец в королевскую спальню.
У нее перехватило дыхание от потрясения, поскольку, судя по внешнему виду Эдуарда, он был явно не жилец, какой бы недуг ни терзал его бедное тело.
– Не стоит так волноваться, любезнейшая сестра, – прохрипел он. – Я выгляжу хуже, чем себя чувствую. Я уже иду на поправку и очень рад вас видеть.
Он явно бодрился, поскольку казался опухшим и страшно бледным.
Они беседовали о приятных вещах, избегая скользкой темы религии. Внезапно Эдуард зашелся в приступе мучительного кашля, после которого на подушке остались капли крови. Мария в ужасе уставилась на кровавые пятна; ей было страшно представить, что это значило.
– Могу я вам что-нибудь принести? – спросила она, пытаясь найти успокоение в практических вещах.
– Нет, – хрипло ответил он, когда приступ прошел.
Брат выглядел таким измученным, что Мария ушла, оставив его спать.
Она не слишком удивилась, когда в тот же день узнала, что представление масок отменили и детей отпустили домой. Она тоже отправилась домой, в ее душе царило смятение. Марию тревожил не только Эдуард – кровь, безусловно, была симптомом смертельной болезни, – но и Нортумберленд, намерения которого оставались туманными. Он что, действительно собирался приветствовать ее как королеву, когда придет время, если допустить, что оно непременно придет? Или он что-то скрывал, пытаясь усыпить бдительность?
Через неделю она вернулась в Бьюли, и Шейфве сообщил, что здоровье короля улучшилось настолько, что позволило ему присутствовать на открытии сессии парламента, но люди были потрясены тем, как сильно он сдал. Теперь король отбыл в Гринвич под тем предлогом, что болезнь его несерьезная и он скоро выздоровеет. Несколько спокойных недель на свежем воздухе станут лучшим лекарством.
Мария молилась, чтобы это было правдой, но не могла не думать о том, что случится, когда он умрет. В таком случае она займет трон, по праву престолонаследия и согласно воле отца. Однако ни Нортумберленд, ни Эдуард не выказывали особого уважения к законам покойного короля. Нортумберленд наверняка понимал, что если Мария станет королевой – это приведет к возрождению католицизма в стране, объявлению протестантизма вне закона и положит конец его власти. Мария содрогнулась. Как она может считать себя в безопасности, имея столь сильного противника, который все поставил на кон? Впрочем, народ любит свою принцессу и наверняка не потерпит нарушения ее прав. А вдруг с ней покончат тайно? Мария не сомневалась, что герцог пойдет на убийство, если сочтет это выгодным для себя.
Она продолжила жить своей обычной жизнью, пребывая в состоянии глубокого волнения. Утешение она находила лишь в посещении мессы, поскольку слишком хорошо понимала, что многие из окружения Нортумберленда будут в ужасе от ее восшествия на престол, ведь она была твердой сторонницей католической веры и имперских интересов. Кое-кому из влиятельных людей было что терять, если Мария станет королевой, а другие опасались вмешательства императора в дела Англии.
