На улице собрались огромные толпы, разразившиеся восторженными криками, когда Мария появилась у западного входа в Винчестерский собор. Ее жесткое платье из пурпурной парчи элегантно развевалось во время ходьбы, драгоценности переливались в лучах июльского солнца. За Марией шли Маргарет Дуглас, несшая шлейф невесты, и маркиза Винчестер, которая возглавляла внушительную процессию, состоящую из членов Тайного совета, пэров и придворных дам. Украшенные гобеленами прохладные хоры были заполнены людьми, изо всех сил тянувшими шею, чтобы увидеть королеву. В средокрестии возвели круглый деревянный помост, задрапированный пурпурной тканью. Здесь к Марии присоединился Филипп, ждавший ее в боковом приделе. Он выбрал не тот из двух подаренных Марией костюмов, что ей особенно понравился, а другой, который ему чрезвычайно шел: длинное парчовое одеяние, отделанное малиновым атласом и подбитое малиновым бархатом, с перламутровыми пуговицами. Филипп улыбался невесте.
Новобрачные, шедшие в сопровождении маркиза Винчестера, графов Пембрука, Дерби и Бедфорда, поднялись по лестнице и опустились на колени, чтобы исповедоваться епископу Гардинеру. Затем Винчестер, как старший пэр, взял Марию за руку и от имени народа передал Гардинеру, который вложил ее руку в протянутую ладонь Филиппа и продолжил обряд бракосочетания по-латыни и по-английски. Филипп надел на палец невесты простое золотое кольцо, выбранное ею лично, поскольку именно таким в старые добрые времена венчались непорочные девы. Она была на седьмом небе от счастья, когда Гардинер объявил их с Филиппом мужем и женой, а собравшиеся в церкви встретили завершение обряда одобрительными криками.
– Дай Бог вам счастья! – кричали люди.
Гардинер объявил, что император уступил королевства Неаполитанское и Иерусалимское своему сыну Филиппу, который на основании своего брака теперь является королем Англии. На что присутствующие снова ответили дружными аплодисментами.
Вслед за Дерби и Пембруком, державшими церемониальные мечи, Мария и Филипп рука об руку прошли под балдахином, который несли четыре рыцаря, по хорам к алтарю. Гардинер и пять других епископов отслужили торжественную мессу под звуки органа, ангельское пение хора детей из Королевской часовни и кафедрального хора. Мария не могла оторвать глаз от Святых Даров, ее сердце переполняла благодарность Господу, который провел ее через тяжкие испытания к этому знаменательному дню.
Когда месса закончилась, зазвучали фанфары, и герольдмейстер ордена Подвязки торжественно объявил новые титулы суверенов. После чего король с королевой, по-прежнему держась за руки, покинули собор и пошли под балдахином во дворец Вулвси, где в Восточном зале, стены которого были задрапированы золотой парчой и шелками, новобрачных ждал свадебный пир.
Мария, слегка оглушенная происходящим, сидела вместе с молодым мужем и епископом Гардинером за столом на возвышении. Внезапно она заметила, что ей подают еду на золотых блюдах, а Филиппу – на серебряных, поскольку кухонные работники еще не знали о его новых титулах. Оставалось надеяться, что ни он, ни сидевшие за столами испанцы не оскорбились. Мария улыбнулась Филиппу, он улыбнулся в ответ, не выказывая ни малейших признаков неудовольствия. Успокоившись, Мария заставила себя отведать изысканных кушаний. В зале звучала музыка в исполнении менестрелей, королевские герольды раздавали подателям милостыни деньги для бедняков.
А затем начались танцы, и Филипп вывел молодую жену на середину зала танцевать аллеманду. Слишком скованный и сдержанный, он едва ли мог считаться хорошим танцором, однако Мария, с детства обожавшая танцы, была счастлива.
Часы пролетели незаметно, и в девять вечера наступило время ужина. Мария с Филиппом ужинали в своих личных покоях, и если у Марии и раньше не было аппетита, то сейчас он вообще пропал. Неуклонно приближался момент, когда ей откроются тайны супружества, и она была охвачена сладостным трепетом. Будет ли это действительно так больно, как намекали некоторые дамы? Или так неприлично? Впрочем, для Филиппа брачное ложе не являлось чем-то таинственным или новым: он уже был женат и знал, чего ожидать. Оставалось лишь надеяться, что она не попадет в глупое положение. При мысли о предстоящей публичной постельной церемонии Марии становилось дурно, и она настояла на присутствии лишь немногочисленных избранных придворных. Природная стыдливость не позволяла ей показываться людям в неглиже и в постели с мужем.
Ужин закончился, пора было пройти в спальню, приготовленную для новобрачных. Мария дрожала так, словно ее вели на казнь. По-прежнему в подвенечном платье, она вышла из своих покоев в сопровождении придворных дам и избранных гостей. По приказу Гардинера на дверь спальни прикрепили памятную табличку с латинскими стихами: «Тот есть счастливый дом, благословенный Богом, и благословенный снова, что примет сиих благородных гостей под столь чудесным кровом».
