У Марии пульсировало в висках. У нее выдался тяжелый день: ей пришлось утихомиривать советников, споривших из-за иностранной политики. В надежде, что муж ее успокоит, она излила ему душу.
– Вы хотите сказать, что я не гожусь для государственной деятельности? – огрызнулась она.
Филипп пожал плечами:
– Я лишь хочу сказать, что вы должны быть с ними построже. В Испании мы не потерпели бы подобных пререканий.
– Но у нас тут не Испания! – парировала Мария; она чувствовала себя несчастной, ведь они впервые поссорились.
– Вы королева, и я обязан вам повиноваться, – невозмутимо произнес Филипп. – Но они загнали вас в угол. Мне интересно, имеется ли у вас хотя бы малейшее представление, в каком жалком состоянии находятся финансы этого королевства?
– Естественно, имеется! – вспыхнула Мария.
– Королевство на грани банкротства. Ну и что предпринимают по этому поводу ваши советники? Насколько я вижу, ничего полезного. Но не волнуйтесь. Я немедленно распоряжусь насчет получения надежных испанских займов, чтобы пополнить вашу казну.
Мария едва не разрыдалась. Она обидела мужа, а ведь он всего лишь собирался ей помочь.
– Простите, – произнесла она. – Я не хотела быть недоброй.
Филипп, потянувшись через стол, взял жену за руку:
– Все. Забудем об этом.
Сэр Генри Бедингфилд отправил в Совет письмо, так как Елизавета вымотала ему все нервы. Она умоляла пересмотреть ее дело и позволить ей смиренно попросить милосердия у ее величества.
– Ее милость умоляет, чтобы ей либо вынесли приговор, либо позволили предстать перед вашим величеством, – сообщил Марии Гардинер. – Чего, по ее словам, она никогда не стала бы делать, если бы не знала, что чиста перед Господом.
Впрочем, сейчас Марии было не до Елизаветы. Был конец июля, и двор собирался переехать из Винчестера на восток, в Виндзор. Мария рассчитывала, что у нее будет возможность несколько дней поохотиться вместе с Филиппом, но оба серьезно простудились и вынуждены были сидеть дома. Как только им стало немного лучше, она возвела мужа в суверены ордена Подвязки. В ознаменование этого события Мария, желая доставить мужу удовольствие, подарила ему кинжал, украшенный драгоценными камнями. Похоже, сейчас Филипп выглядел гораздо счастливее, чем при первой встрече. И все благодаря их супружеству, решила она.
В середине августа, когда Мария и Филипп ехали по Лондонскому мосту в Сити, у ворот их встретили залпы артиллерийских орудий. Гражданские власти не жалели расходов на новый ритуал въезда королей в столицу. Вдоль всех улиц были организованы пышные зрелища – иногда там, где еще недавно стояли виселицы, по трубам текло бесплатное вино. Люди толпами высыпали наружу – испанцы там или не испанцы, горожане всегда любили праздники, и Мария радовалась, слушая, как они громко приветствуют ее супруга. Филипп, судя по всему, остался доволен оказанным ему приемом, а народ был не менее впечатлен дарами, которые он щедро им раздавал.
Ближе к вечеру молодожены прибыли в Уайтхолл, где их уже ждали многочисленные свадебные подарки. Они ходили вдоль столов, установленных в большом зале, восхищаясь дорогими подарками, особенно присланными императором гобеленами, расшитыми золотыми и серебряными нитями, и инкрустированным золотом, серебром и драгоценными камнями переносным органом от королевы Польши.
Первым шагом, сделанным Филиппом в качестве короля, стало сокращение его непомерно раздутого двора.
– Они все просто болтаются без дела, не зная, чем заняться, – пожаловался он. – Не нужно было привозить сюда столь пышный кортеж. Я понятия не имел, что ваш Совет обеспечит меня такой грандиозной свитой. Ренару следовало лучше меня проинформировать. Я собираюсь попросить отца его отозвать.
Еще несколько недель назад Мария пришла бы от этого в ужас, но сейчас она начала понимать, что Ренар и Филипп соперничают за влияние на нее, и решила не вставать между ними. Конечно, Марии не хотелось терять Ренара, служившего ей опорой и поддержкой, однако Филипп был важнее.
К немалому удивлению Марии, император не пожелал отказываться от услуг посла, отлично разбиравшегося в английских делах. Таким образом, Ренар остался, и королеве пришлось примириться с участью посредника между двумя мужчинами.
Филипп попытался решить проблему двора, отдав полномочия по бытовым делам своим испанским придворным, а по официальным делам – английским. Что вызвало ревность как тех, так и других, спровоцировав горькие жалобы и соперничество. Мария старалась этого не замечать, поскольку у нее и без того было много забот.
А потом Филипп спросил, когда его коронуют.
– Надеюсь, – произнес он, склонившись над обеденным столом, – что коронация состоится как можно раньше, дабы подчеркнуть мой королевский статус.
Мария расстроилась, что супруг поставил ее в столь неловкое положение. Его просьба была вполне резонна, но она знала – впрочем, так же как и он, – что условиями брачного договора коронация не предусмотрена.
– Я поговорю с Советом, – обещала она.
Однако лорды встретили запрос королевы без энтузиазма.
