– Я делаю это, не думая о своей популярности, – напомнила она кардиналу. – Мы должны спасать души для Господа!
Когда в январе император действительно отрекся от престола, Филипп и Мария стали королем и королевой Испании, Нидерландов, части Италии и испанских колоний в Америке. Мария ожидала, что Филипп станет также императором Священной Римской империи, однако немецкие курфюрсты выбрали его дядю, эрцгерцога Фердинанда.
Мария была в отчаянии, понимая, что теперь она едва ли скоро увидит мужа. Казалось, он напрочь утратил энтузиазм по отношению к Англии, хотя при всем при том постоянно отстаивал интересы Елизаветы, что лишь усиливало ревность Марии к сестре. Мария продолжала засыпать мужа письмами, умоляя его вернуться к ней, чтобы их супружество наконец принесло плоды, но в ответ получала ничего не значащие обещания и требования людей для испанской армии.
– Брачный договор однозначно это запрещает, – решительно заявил Паджет, когда Мария проконсультировалась с Советом. – И даже если бы этого пункта не было, Англия не в том финансовом положении, чтобы думать о войне, особенно в интересах иностранной армии.
Мария отчаянно пыталась сдержать слезы. Нет, она не заплачет на глазах у советников. Она не могла признаться им в своих опасениях, что Филипп не вернется к ней, если она не выполнит всех его требований. Да и вообще, она сомневалась, что лордам есть до этого дело.
Душевные страдания Марии еще больше усилились, когда она узнала о смерти Шапюи. Королева давно не получала вестей из Савойи и подозревала, что ее старый друг заболел. У нее даже возникла крамольная мысль, что, выйди она замуж за Шапюи, он стал бы гораздо более любящим мужем, чем Филипп, и никогда не оставил бы жену. Мария оплакивала несбывшуюся мечту и свою невосполнимую утрату. Мир словно опустел без этого человека.
В день своего сорокалетия она посмотрела на себя в зеркало и увидела стареющую женщину, на внешности которой оставили неизгладимый след печаль и разочарование. Ее лицо, по-прежнему бело-розовое, было изборождено морщинами, а худоба приобрела болезненную форму. Разве может Филипп любить такую женщину? К тому же у нее стало резко ухудшаться зрение. Она испортила глаза, когда в предрассветном полумраке писала мужу письма при тусклом свете горящей свечи. Но что она могла сделать? В последнее время она почти не спала – максимум четыре часа за ночь, – и единственным способом усмирить ночные страхи было доверить свои чувства к Филиппу бумаге. А потом, если Марии все-таки удавалось уснуть, ее мучили сладострастные сны, в которых Филипп занимался с ней любовью. После чего пробуждение, когда она обнаруживала, что мужа нет рядом, становилось кошмаром.
Казалось, Мария целыми днями рыдала, вздыхала и гневалась на своих подданных. Она не могла выбраться из глубин меланхолии. Она даже начала подумывать о том, чтобы наложить на себя руки, но поняла, что не сможет этого сделать, ибо самоубийство считалось смертным грехом, и, совершив это, она никогда не встретится с Господом. Тогда она решила по возможности отказаться от участия в светских мероприятиях и вести тихое существование, как делала бо́льшую часть своей жизни до того, как стала королевой. Теперь она будет искать утешения только в религии.
Она стала ходить к мессе девять раз в день. Когда в честь дня рождения к ней привели сорок жертв «королевской напасти», ужасной скрофулы – золотухи, – чтобы они могли получить целительное прикосновение королевы, она в благочестивом экстазе целовала гноящиеся язвы. Для восстановления популярности у народа Марии предложили совершить путешествие по стране. Она отказалась, причем не только потому, что ее пугала сама идея, но и потому, что подобная поездка легла бы тяжким финансовым бременем на плечи подданных. К тому же она не могла отделаться от подспудного страха, что прием, который окажут своей королеве эти подданные, будет не самым теплым. Тем не менее фрейлины всегда превозносили доброту и рассудительность Марии. Они знали, какая она на самом деле, и она хотела – Боже, как она этого хотела! – чтобы народ увидел ее такой же. Ибо, хотя проводимая ею политика и казалась слишком жестокой, все это делалось для блага людей. Она всегда желала им только добра.
Мария собиралась быть милосердной правительницей, но она не могла быть милосердной к еретикам и определенно не собиралась проявлять милосердие по отношению к Кранмеру, преступления которого были настолько ужасны, что ему не могло быть прощения: этот человек аннулировал брак родителей Марии, а ее саму объявил незаконнорожденной. Она охотно подписала архиепископу смертный приговор. Вскоре после этого она узнала, что он отрекся от прежних верований, однако отказалась сохранить ему жизнь, поскольку своей раскольнической политикой и составленной им Книгой общей молитвы он склонил многих к ереси. Кранмеру сообщили, что он должен готовиться к смерти на костре.
