Впоследствии Марии сообщили, что на костре Кранмер вновь подтвердил свою приверженность протестантизму. Когда пламя взметнулось вверх, он сунул в огонь правую руку со словами, что эту часть тела следует сжечь в первую очередь, ибо рука, подписавшая отречение, оскорбила Господа.
Услышав об этом, Мария похолодела. Неужели мужество, проявленное перед лицом нечеловеческих страданий, может вдохновить остальных цепляться за подрывные идеи?
На другой день после сожжения Кранмера кардинала Поула посвятили в сан архиепископа Кентерберийского. Мария знала, что может положиться на него в деле безжалостного преследования и наказания еретиков.
Именно Поул в марте сообщил королеве о том, что раскрыт еще один заговор.
– Мадам, и это опять Дадли.
– О нет! – От ужаса у Марии сжало горло, ей стало трудно дышать.
– До сведения членов Совета дошло, что сэр Генри Дадли, кузен покойного герцога Нортумберленда, собирал во Франции силы вторжения с целью высадиться на острове Уайт и оттуда пойти маршем на Лондон. Заговорщики широко раскинули свои сети и зависели от большого числа людей. В авантюре участвовал даже один из ваших должностных лиц. Он сам ко мне пришел и во всем признался. Благодаря этому нам удалось арестовать двадцать человек, которых прямо сейчас допрашивают.
Онемев от ужаса, Мария слушала, как кардинал зачитывает список подозреваемых.
– Многие из них связаны с моей сестрой, – запинаясь, произнесла она. – Джон Брей – сосед Елизаветы в Хатфилде, сэр Питер Киллигрю – ее друг. Тут есть даже ее слуги. Как по-вашему, она в этом замешана?
Кардинал Поул нахмурился:
– На данный момент мы не получили показаний, которые позволили бы обвинить леди Елизавету. Но вот мессир де Ноай увяз в этом деле по уши.
– Что нам теперь делать? Я могу выслать его из страны?
– Вашему величеству не помешало бы проконсультироваться с Советом.
Советники выступили за депортацию французского посла, однако король Генрих их опередил и поспешно отозвал его. Генри Дадли также избежал ареста, поскольку по-прежнему находился во Франции. Однако разветвления преступной организации казались бесконечными, что глубоко тревожило Марию. Создавалось впечатление, будто сама структура управления государством рассыпалась на мелкие кусочки и авторитет королевы ничего не значил. Теперь ей везде мерещилась измена; Мария не могла доверять ни советникам, ни собственным слугам.
«Я больше, чем когда бы то ни было, нуждаюсь в вашем присутствии», – с надрывом писала она мужу, инструктировав своего посла получить от Филиппа откровенный ответ, когда конкретно он намерен вернуться и нужно ли далее держать наготове флот, чтобы доставить его в Англию. Беспокоясь, что скоро выйдет из детородного возраста, она закончила поручение следующими словами: «Уговорите его успокоить меня своим присутствием и напомните ему, что пока нет оснований впадать в отчаяние из-за отсутствия наследников».
Однако Филипп попросил передать, что в настоящее время ему необходимо задержаться в Брюсселе, так как туда планируют прибыть с государственным визитом король и королева Богемии. Узнав об этом, Мария едва не взвыла от отчаяния, но написала, что королевскую чету с удовольствием примут и в Англии. Ответа Мария не получила. Тогда она отправила в Брюссель Паджета, снабдив его письмами и кольцами для Филиппа и его отца. Паджета она выбрала именно потому, что он пользовался любовью короля, умел действовать тонко и его слова могли иметь хоть какой-то вес. Она пребывала в напряженном ожидании письма, и у нее словно камень упал с души, когда Паджет сообщил, что Филипп очень обрадовался его приезду и интересовался, здорова ли Мария. И о чудо! Филипп заверил Паджета, что надеется вернуться в Англию буквально через несколько недель.
Сердце Марии переполняло счастье. Бесконечные одинокие месяцы ожидания в скором времени подойдут к концу. Марию измучило одиночество, вызванное отсутствием любимого супруга. Но осталось совсем немного потерпеть, и Филипп, ее самая большая радость и утешение в этом мире, вернется к ней, и печаль уйдет.
Между тем никто из обвиняемых в участии в последнем заговоре не упомянул Елизавету. Были допрошены ее слуги, однако все как один утверждали, что понятия не имели о заговоре, а сама Елизавета беззаветно любит королеву и хранит ей верность.
В начале июня Мария отправила в Хатфилд лорда Гастингса и сэра Фрэнсиса Энглфилда под предлогом принесения извинений за то, что Елизавету лишили некоторых слуг. Через своих эмиссаров Мария передала сестре бриллиантовое кольцо, хотя, честно говоря, предпочла бы подвергнуть ее допросу, а еще лучше – заточить в Тауэр, однако без одобрения супруга не решилась ни на то, ни на другое. Мария даже послала специального курьера выяснить мнение Филиппа. Поскольку он возвращался в Англию, она не хотела ничего делать против его воли.
Филипп категорически запретил трогать Елизавету, написав жене следующее:
