– Ваша правда. Она была очень хорошей, доброй женщиной, да упокой Господь ее душу! – Мария перекрестилась. – А теперь я должна называть вашу милость матушкой!
– Ничто не доставит мне большего удовольствия. – Анна взяла руки Марии в свои. – Я вряд ли смогу быть вам мачехой, поскольку мы почти одного возраста. Но я постараюсь выказать вам материнскую доброту и стать вашим другом. Умоляю, присядьте рядом со мной, а я распоряжусь, чтобы принесли прохладительные напитки. И тогда мы сможем вдоволь наговориться.
Она налила вина Марии и Маргарет, после чего поспешно осушила свой кубок и налила себе еще.
– Пока не вернулась Елизавета, я должна предупредить вашу милость, что в присутствии моей сестры мы не говорим о ее матери, – сказала Мария. – Она чудесный ребенок, и я делаю для нее все, что в моих силах. Однако она своенравна и немного капризна, а потому нуждается в твердом моральном руководстве, чтобы не уподобиться своей матери.
– Мне жаль девочку, – кивнула Анна. – Так ужасно потерять мать в столь нежном возрасте.
К счастью, в тот день шестилетняя Елизавета, развитая не по годам, вела себя выше всяких похвал, покорив Анну своим очарованием и сообразительностью. Марию растрогало, когда малышка импульсивно сжала руку королевы и осторожно коснулась ее лица, словно не в силах поверить, что новая мачеха – реальная женщина. Мария интуитивно почувствовала, что Анне они обе очень понравились. Они провели весь день за обсуждением образования Елизаветы, ее собак, кукол и разных подходов к обучению. Женщины обменялись анекдотами об общих знакомых и обсудили достоинства Ричмондского дворца. О короле не было сказано ни слова, если не считать того, что Мария поинтересовалась его здоровьем.
Правда, имел место один неловкий момент, когда Анна внезапно спросила у Маргарет Дуглас, где госпожа Говард.
– Полагаю, она у своей бабушки в Ламбете.
– Ей положено быть здесь на дежурстве, но, похоже, она сама себя отпускает когда заблагорассудится. Впрочем, не важно. – Анна улыбнулась Марии. – Простите. Кэтрин Говард – весьма развязная девица, и я только сейчас обнаружила, что ее здесь нет.
– Может, ей не помешает хорошая порка, – мрачно улыбнулась Маргарет.
Анна пожала плечами, но Мария заметила, что королева чем-то раздражена. Затем дамы перевели разговор на жаркую погоду, и тема Кэтрин Говард была забыта.
– Признаюсь, я боялась, вы окажетесь одной из этих ужасных немецких протестантов! – уже в конце визита сказала Мария.
– Так же, как и множество людей! – ответила Анна. – И совершенно напрасно. Ведь я довольно часто хожу к мессе.
После этого Анна еще больше понравилась Марии. К тому времени, как ее барка приплыла в Уайтхолл, Мария уже была вполне довольна новой подругой.
Новость об аресте Кромвеля стала для Марии страшным ударом. Придворные консерваторы давно боялись и ненавидели его и вот теперь, похоже, решили окончательно с ним разделаться. Предательство и ересь! Мария не могла в это поверить. Они сфабриковали улики, чтобы найти повод избавиться от министра. У Марии сердце обливалось кровью, когда она услышала о том, как он, ни о чем не подозревая, вошел с высоко поднятой головой, как и подобает новоиспеченному графу Эссексу, в зал заседаний Совета, где на него накинулись враги и, лишив его всех регалий, поволокли в Тауэр. И отец санкционировал эти действия!
После чего ему уже было не спастись. Парламент объявил Кромвеля предателем и приговорил к смерти. И это его, самого верного слугу короля! Мир, должно быть, сошел с ума!
Крайне опечалило Марию и пришедшее в июле известие, что брак короля с Анной аннулирован. Но, как сообщил Шапюи, Анна оказалась не только легковнушаемой, но и на редкость сговорчивой, чему, по мнению Марии, не приходилось удивляться, поскольку жить с королем было ой как непросто. За последние четыре года он набрал очень много лишнего веса, его ноги находились в плачевном состоянии, и постоянная боль в ногах вызывала опасные вспышки гнева. Так что, скорее всего, Анна была даже рада оказаться свободной женщиной. Она собиралась остаться в Англии, получая удовольствие от щедрых выплат в результате расторжения брака и роскошных домов, подаренных ей королем.
Мария не могла не думать о том, что жизнь матери могла быть гораздо легче, окажись она поуступчивее в деле аннулирования брака. Но матери приходилось защищать права своего ребенка. Она восемнадцать лет была королю верной женой, а потому не могла признать, что она, гордая испанская принцесса, жила в грехе, пусть и неумышленно. Кроме того, ее брак объявили действительным, что подтвердил сам папа римский. Ну а брак Анны, по словам Шапюи, даже не был консумирован. И хотя Мария толком не знала, что такое консумация, она хорошо понимала, что эти два случая нельзя даже сравнивать. Тем не менее Мария не могла не жалеть, что мать отказалась от комфортной отставки.
