Затем она получила еще одно письмо, на сей раз от Томаса Сеймура, в котором тот сообщал, что попросил руки вдовствующей королевы Екатерины, и умолял Марию использовать все свое влияние и походатайствовать за него перед вдовствующей королевой, близкой подругой которой она является.
– Как он смеет?! – пробормотала Мария.
Он явно не знал, что Екатерина уже рассказала Марии о своем замужестве. И что, по его мнению, она должна была сделать? Замолвить за них слово перед членами Совета – перед теми самыми людьми, общения с которыми она всячески стремилась избегать? Какая непомерная самонадеянность этого лживого проходимца!
Мария в ярости села писать письмо в самых жестких тонах.
Она также написала Екатерине, еще раз поинтересовавшись, как той могло прийти в голову столь скоропалительно выйти замуж после смерти короля. Как можно было забыть о такой утрате?
В мае поползли слухи о мезальянсе вдовствующей королевы, что вызвало большой скандал, отзвуки которого долетели даже до Бьюли. Слуги, уже не скрываясь, судачили. Люди говорили, что Екатерина – женщина легкого поведения, круглая дура, бездумно скомпрометировавшая престолонаследие. Мария, опасавшаяся за моральные устои Елизаветы при дворе Екатерины, срочно отправила сестре приглашение приехать в Бьюли и была до глубины души возмущена, когда та ответила, что вполне счастлива в Челси и не собирается оттуда уезжать.
Следовало принять срочные меры, чтобы защитить девочку. Елизавете нельзя было оставаться в Челси. Мария написала сестре письмо с предупреждением о моральном риске, которому та подвергается, оставаясь в доме женщины, движимой исключительно похотью.
Мария молилась, чтобы Елизавета прислушалась к ее словам, и мечтала поскорее убрать сестру из окружения Екатерины, причем не только из-за скандала, но и потому, что девочка могла заразиться угнездившейся там ересью. Девочки в тринадцать лет очень восприимчивы, и в Бьюли Елизавету, освободившуюся от тлетворного влияния, можно будет направить в русло истинной веры.
Однако Елизавета категорически отказалась менять местожительство. «Мне и здесь хорошо», – писала она. И это было точно пощечина.
Мария провела лето, посещая свои владения в Восточной Англии и назначая управляющих домашним хозяйством, насчитывавшим уже более ста слуг. Она сделала сэра Роберта Рочестера, мужчину средних лет, который несколько лет вел ее счета, своим гофмейстером, а двух местных джентльменов, сэра Фрэнсиса Энглфилда и сэра Эдварда Уолдгрейва, соответственно камергером и управляющим. Она взяла себе в услужение новую фрейлину – Джейн Дормер, милую, преданную светловолосую девчушку, не достигшую еще и двенадцати лет, но способную и старательную. Мария обожала Джейн и относилась к ней как дочери, которой у нее никогда не было.
В Восточной Англии Марию везде очень тепло принимали. Она старалась четыре раза в день ходить к мессе, демонстрируя свою приверженность той вере, в которой ее воспитали. А в остальном она жила тихо, поскольку все еще оплакивала своего отца. Со дня его смерти она ни разу не устраивала публичных обедов, но, когда в июле Бьюли посетил ван дер Делфт, пригласила его к столу.
За трапезой она поинтересовалась его мнением о замужестве вдовствующей королевы Екатерины.
– Я одобряю его, – к удивлению хозяйки дома, ответил посол и с улыбкой добавил: – Но если верить слухам, лорд Сеймур поначалу намеревался жениться на вашем высочестве.
– Да я ни разу в жизни с ним не разговаривала, – пожав плечами, солгала Мария, хотя ее так и подмывало выложить всю правду об этом унизительном предательстве. – Ну а сейчас, когда я в трауре, то вообще не думаю о замужестве.
Посол сразу перестал улыбаться:
